После недолгого пути по недавно проложенной дороге мальчик проснулся. Мария Валевская и её сестра, держась изо всех сил, чтобы не полететь кувырком, усердно мотались, чтобы эта поездка поскорее кончилась. Наконец, после страшного толчка, экипаж остановился, опасно наклонившись, и Мария выглянула в окно. Там, совсем близко от неё, на фоне сияющего моря, стоял император — её император. Глубоким, столь любимым голосом он трепетно произнёс одно слово:
— Мария.
Он взял её руку и прижал к своим губам, затем выпрямился и с дрожью в голосе сказал:
— Мадам, вы приехали спасти наше отечество. Мы рады вашему приезду и приветствуем вас. Как вы доехали, Мария?
— Нормально, Наполеон, но у меня все кости болят. Помоги мне спуститься, пока твоя карета не перевернулась.
— Вижу, характер у тебя такой же, — прошептал он, помогая ей сойти вниз. — Это твоя сестра? Дайте мне мальчика, мадам. — Он взял Александра на руки, и тот почти сразу же опять заснул.
Вначале они проехали милю вдоль побережья, а потом им предстояло взобраться на высоту двух тысяч футов. Наполеон возглавлял процессию вместе с проснувшимся Александром, которого усадили на лошадь впереди императора. Дорога была извилистой и каменистой; лошади двигались осторожно, с большим напряжением, высекая подковами искры. Поднявшаяся на небе луна ярко освещала Их путь и все его небезопасные участки. Эмилия была встревожена и нервничала, недовольная столь странным приёмом. Она не доверяла своей лошади, прекрасно знавшей дорогу, и на каждом повороте еле удерживалась в седле. От её лошади шёл пар, и ей это не нравилось. Почему, задавалась она вопросом, их не отвезли во дворец?
Но сердце Марии Валевской сжималось от счастья. Она ни капельки не сомневалась в надёжности своей лошади. Наполеон напевал «Марсельезу», и маленький Александр старался ему подпевать. Ей нравился этот лунный свет, заливающий холмы, сочащийся сквозь листву, эти глубокие тени в долине, прохладный сладковатый воздух с привкусом вереска и сосны. Да, это лучше, чем дворцы, подумала она. Любую женщину можно провести во дворец через заднюю дверь, но не каждую невесту вождь корсиканцев приглашал в своё горное логово под покровом ночи.
— Папа, давай споем ещё, — раздался тоненький голосок мальчика, и у матери на глаза навернулись слёзы.
— Но ты должен выучить слова, — ответил отец. — Подпевай! Любовь к отечеству святая...
— Любовь к отечеству...
На высоте им открылся совсем другой мир, свободный от пыли и грязи. Здесь росли папоротники и мох, журчали маленькие ручейки и крохотные водопады, в водах которых игриво плескалась луна.
Когда они наконец спешились, Александр уже громко проговаривал четыре выученные им строки песни. Сопровождавшие их слуги замерли в восхищении. Даже Эмилия, хотя и растирала уставшие ноги, не сожалела ни о чём. Белое жилище отшельника проглядывало сквозь ветви каштанов, окна приветливо светились. Невдалеке от палатки Наполеона горел костёр. Беспорядочно разбросанные, изломанные горные вершины и море в отдалении были сплошь окутаны серебристым сиянием. В стороне Портоферрайо мерцали несколько огоньков. Где-то рядом журчали горные ручьи.
Наполеон подошёл к Марии и взял её за обе руки. Она вздохнула, как невеста, которая дождалась свидания со своим возлюбленным.
Они уложили мальчика спать и сели ужинать в палатке, в тесном кругу, без придворных. Бертран уехал обратно в Портоферрайо. Наполеон вёл себя как обычный счастливый человек, не стеснённый присутствием официальных лиц и соблюдением этикета. Он оказывал знаки внимания и дружеского расположения Эмилии и Теодору, которые осознавали, что являются всего лишь почётными зрителями этой очаровательной семейной встречи. В своё время так начиналась их любовь в Варшаве. У тарелки Марии Валевской лежал букетик диких цветов. Она сразу же приколола его к груди над сердцем. Наполеон, с любовью наблюдая за ней, приложил руку к левой стороне груди и улыбнулся. На протяжении всего ужина они постоянно посылали друг другу эти условные сигналы из прошлой жизни, едва ли заметные для других. Наполеон не затрагивал никаких серьёзных тем. Он с лёгкостью рассказывал о незначительных проблемах, с которыми сталкивается монарх на Эльбе — например, о любовных похождениях гвардейцев.
— Они продолжают называть меня сувереном, — смеялся он. — Но в действительности я не более чем отец множества семей, нянька, домоправительница Эльбы! Мои гвардейцы многие годы сражались и испытывали лишения, они следовали за мной повсюду, переходили через Альпы. И теперь очутились на южном острове, женщины которого так же чудесны и привлекательны, как и климат! А ведь они привыкли наступать. Была б моя воля, я отдал бы им всех женщин мира. Они вполне заслужили этого. Но моя маленькая Эльба — это не весь мир. Ресурсы наши ограничены, и значительное увеличение населения подорвёт экономику острова. Кроме того, существуют определённые приличия. Мы не в Париже, а в Портоферрайо. Это там человек может без устали грешить, и никто этого не заметит. Здесь же, едва мужчина взглянет на женщину, сразу идут толки. Это провинция, деревня; за каждой занавеской сидит старушка и зорко за всеми смотрит. Кроме того, мы ведь не балаган актёров, которых уже завтра не сыщешь. Это Императорская гвардия, покрывшая себя славой. Короче говоря, мы должны вести себя очень почтительно и осторожно. Очень часто ко мне приходят отцы семейств с просьбой, чтобы тот или иной солдат женился на его дочери. Матери требуют, чтобы солдата наказали. Иногда после длительного размышления мы выбираем женитьбу, иногда — выносим дело на суд офицеров. Что касается двора, в этом отношении мы строги. Один из моих капитанов жил с одной дамой как с женой, только брак не был заключён. И после этого он обратился с просьбой быть принятым во дворце, однако получил отказ. За некоторыми женщинами тоже нужен глаз да глаз. Их поведение могло бы остаться незамеченным при дворе в Тюильри, но это двор Эльбы!
Он рассмеялся, Эмилия и Теодор тоже, но по спине Марии Валевской прошёл лёгкий холодок.
— Представляете — Гатти, аптекарь, — продолжал он, — женился здесь. Даже мой милый Дрюо, мой губернатор, главнокомандующий, всегда отличавшийся своей чистотой и аскетизмом, и тот влюблён. Он всегда носит в своём кармане Библию, а во время сражений, говорят, носил даже две. Проблема состоит в том, что девушке всего двадцать лет, а генерал уже весь седой. Подозреваю, что он никогда не целовал женщину, разве что свою мать. Не знаю, что делать. Я интересуюсь у Дрюо, как продвигается его итальянский. Кажется, они выучили уже много существительных и несколько прилагательных, но с глаголами у них туго. Я спросил его, как по-итальянски «любить». Он не ответил и посмотрел на меня с укором, как обиженный ребёнок. Этот прекрасный солдат, которого наконец полюбили, должен жениться и наделать для Франции других прекрасных солдат. Что нужно в данной ситуации — так это проявить инициативу. А какая же инициатива без глаголов? Я послал девушке маленькую книжечку с французскими и итальянскими глаголами, предварительно отметив те, которые она должна выучить; при этом особенно отметив глагол «любить». Они вместе учатся по этой книге. После трёх уроков особого прогресса в их отношениях достигнуто не было. Девушка вела себя слишком застенчиво, а мой великовозрастный болван не проявлял никакой инициативы. Однажды я решил устроить экзамен своим ученикам. Я заставил их сказать несколько простых фраз: «я иду», «я ем», «я пью», «я говорю». Затем я спросил: «Ну, мои дорогие, а как будет «я тебя люблю?» Девушка зарделась, как вишня, и выпалила: «Je t aime». — «Хорошо, — похвалил я, — но это надо произносить с чувством». Она посмотрела на генерала и повторила: «Je t aime», — так, как могла сказать сама Далила. И невооружённым глазом было видно, что Дрюо — Самсон великий[46] — был прямо-таки растроган. «Теперь, генерал, — сказал я, — как ты ответишь на это?» — «tо t’amo», — ответил генерал и тоже покраснел. «Громче, — попросил я, — с чувством. Вот так, хорошо. А теперь оба вместе». К концу этого прекрасного представления я сказал: «Благословляю вас, дети мои!» — и оставил их одних. И теперь мой добрый генерал написал письмо своей матери с просьбой благословить их брак!
46