В Баку дядя почему-то долго не мог работать доктором. Лишь на следующее лето устроился в лечебницу Черного города[40], крупного рабочего района. Он часто велел готовить дома обед для больных, покупал для них фрукты — сам относил в больницу. Рано утром и вечером, почти ночью, принимал больных дома. Иногда с рецептом давал денег на лекарство, говоря, что наш народ на лекарство не потратится, скорее пойдет к молле. Дома он с больными вел беседы, чтобы не ходили к моллам, знахарям, объяснял, что чадра способствует заболеванию глаз трахомой.
Были и такие больные, которые засиживались долго, допоздна. Им в кабинет подавали чай. Позже я узнала, что это ближайшие дядины товарищи по «Гуммет» — Азизбеков, Эфендиев, Сардаров, Кадырли. После их ухода дядя возвращался к себе в кабинет и до глубокой ночи что-то писал.
Когда мы очень просили, дядя Нариман уступал, интересно рассказывал о своей жизни. Как он ходил по домам, агитировал, распространял бесплатные билеты в театр. Принимали обычно не очень хорошо, а иногда ругали и показывали на дверь. Был случай на спектакле у кого-то на квартире, где присутствовали наши родственники, знакомые. В напряженный момент объяснения героя в любви — его играл дядя Нариман — бабушка Халима-ханум подняла скандал. «Не хочу, чтобы мой Нариман женился на артистке! Я нашла ему невесту из порядочной семьи!..» Общими силами еле-еле убедили ее, что это всего только представление, игра… Нариман-бек очень любил театр, всегда с удовольствием выступал.
Я ни у кого не спрашивала, так не принято, бабушка Халима-ханум в самом деле присмотрела невесту или крикнула те слова в большом волнении за сына… Женился дядя Нариман много позже, после ссылки. Думаю, что это по нашей вине — племянниц и племянников. Все ждал, покуда мы подрастаем, станем на ноги. Он родился в 1870-м, женился на Гюльсум Алиевой в девятьсот тринадцатом году. Гюльсум имела домашнее образование, хорошо владела русским языком. Жили они с дядей очень дружно, он был мягким человеком. Когда Гюльсум пришла к нам в дом, он снял с нее чадру.
Помню, как мы отправились в Шемаху на летние каникулы. Дядя Нариман задержался в Баку, мы считал дни до его приезда. Наконец он приехал. Сельчане узнали. Со всех сторон в дом потянулись больные, доставляли парализованных, безнадежных. Гюльсум-ханум взмолилась: «Доктор, ты приехал отдыхать, я скажу, что ты не принимаешь». Он строго возразил: «Я рад, счастлив, что народ обращается ко мне — врачу, а не бредет по привычке к моллам-знахарям. Клятва врача — всегда и везде оказывать помощь. Запомни, пожалуйста!»
Где бы дядя Нариман ни жил, вокруг него всегда было много людей. Я думаю, всех профессий и национальностей. Еще больше народу с ним переписывалось. Письма с яркими красивыми марками доставляли из Персии и Турции, Бухары, из разных индийских городов. Приезжали гости из Тифлиса, Одессы, Шуши, Нахичевани, Елизаветполя, из Астрахани, Казани.
Почти каждую пятницу собирались близкие друзья: поэт Абдулла Шаик, драматург Наджафбек Везиров — один из основателей азербайджанского театра, художник Азимзаде (его очень хвалили за карикатуры в знаменитом журнале «Молла Насреддин»), однокурсники Нариман-бека по Горийской семинарии Ганизаде и Махмудбеков, великолепный Меджнун[41] — певец Гусейн Кули Сарабский, врач Ахундов, режиссер Боурь, впервые поставивший на русской сцене «Надир-шаха». Кто еще? Драматический актер, театральный художник, режиссер — человек разносторонней деятельности Гусейнбала Араблинский (их род из Ленкорани, настоящая фамилия Халафов), сын великого Мирзы Фатали Ахундова — Шарифзаде, его товарищ по сцене Самед Мансур. Читали стихи, маленькие рассказы, разыгрывали сценки из новых пьес. В конце вечера обязательно пел Сарабский. Дядя восхищался его голосом.
Гюльсум-ханум раскидывала свежую белоснежную скатерть, расставляла вазочки с вареньем и янтарным медом, разливала душистый чай в грушевидные стаканчики. Мы с сестрой непрерывно подбрасывали в самовар угли…
13
Дней в запасе у Нариманова оказались немного — от пятницы до среды.
С утра в пятницу, 23 мая, доктор Нариманов начинает первый прием больных в только учрежденной «временной лечебнице» Черного города. «Черным, — объясняет бакинский старожил, талантливый прозаик Александр Ширванзаде, — это предместье называется потому, что здесь все черно, начиная с построек и улиц и кончая, людьми и животными. Достаточно побыть здесь два часа, чтобы копоть, вылетающая из заводских труб, покрыла вас с ног до головы»… В среду, 28-го, с рассветом долгие гудки низких густых тонов — призывные, властные — возвещают:
40
Лишь двадцать второго мая девятьсот четырнадцатого года, стало быть, через десять месяцев после возвращения Нариманова из ссылки, пришло долгожданное сообщение: «Врачу Нариман-беку Нариманову. Медико-санитарное бюро уведомляет Вас, что вы назначены Управою на должность врача временной лечебницы в Черном городе. Просит заполнить прилагаемую при сем карточку».
Десять месяцев! При том, что врачей не хватает, их приглашают из разных краев. А Нариманов… Пусть себе на досуге обдумает, авось в конце концов поймет, что удобства жизни в Баку полностью зависят от благоволения Гаджи Абдул Зейнал Тагиева. Наикратчайший путь к великим милостям аллаха через контору Гаджи.
41