Первое, с чего Нариманов начинает на новом для себя — кооперативном поприще, — собрания в промысловых районах пайщиков-рабочих: разъясняет на азербайджанском, русском, армянском языках причины бедствий, разрухи, разоблачает именитых виновников надвинувшейся катастрофы и полную неспособность правительства что-нибудь улучшить. В дополнение к лекциям раздают печатанный в типографии на азербайджанском листок — издание «Кооперативного союза».
«Ближайшая цель, — заключают эксперты из бакинского охранного отделения, — в том, что революционный элемент стремится создать в кооперативных организациях социал-демократическую подкладку и путем разрешаемых кооперативных собраний воспитывать народную массу и тем облегчить себе совершенно легальное насаждение революционных идей. В означенном направлении местные революционные деятели — «пораженцы» стараются осуществлять свою работу».
В означенном направлении… В пяти номерах газеты «Ачыг сёз» — «Открытое слово» печатается рассказ Нариманова «История одной деревни». То, о чем он повествует, можно наблюдать в любой населенной азербайджанцами деревне, в Бакинской, Елизаветпольской, Тифлисской губерниях. Всюду слышен тот же стон. «Видно, аллах создал нас в один час с горем…» Доведенные до полного разорения податями, вдвое-втрое возросшими за войну, «патриотическими пожертвованиями», «долей моллы», крестьяне в полной кабале у благодетеля бека-помещика. Имя его в рассказе просто Аму-Дядя. Чертами характера, ухватками, сладкоречивым лицемерием он удивительно напоминает достославного Гаджи Зейнал Абдин Тагиева.
Хлеб, семена, взятые «до урожая», деньги, выпрошенные под проценты, крестьянам вернуть нечем. И в свой час капкан срабатывает. Каждому врозь ни за что тиски не разжать. Только если навалиться всем миром таких же вечных должников! «Одну овцу и шальной ветер сбросит с тропы в пропасть, перед отарой и буря бессильна».
И еще одно произведение о жизни крестьян. «Каждое воскресенье глухие, слепые, хромые, калеки, чахоточные, малярики, лица, страдающие желудочными заболеваниями, бездетные женщины и женщины, не имевшие сыновей, вдовы и вдовцы на арбах, фаэтонах, просто пешком направлялись по проторенной дороге к Пиру. Одни везут барана, другие ягненка, одни тащат курицу, другие петуха, кто захватил с собой золотое кольцо, а кто зеркало в серебряной оправе, один несет свечу, другой подсвечник… Кто деньги везет, кто кошелек…»
«Пир» — «Святое место» — это и название повести Нариманова, по теме отдаленно напоминающей «Лурд» Золя.
К святому месту — полоске земли с одиноким ореховым деревом в постоянном ожидании чуда устремляется вся округа. Когда-то здесь молла Джафаркули будто бы по велению свыше пытался обесчестить молодую родственницу Гюльбадам. Женщина отбивалась, звала на помощь, потеряв сознание, упала. Увидев бегущего на крик чабана, молла не растерялся. Он поставил рядом с распростертой на земле Гюльбадам горящую свечу и начал молиться. На вопросы чабана он ничего не отвечал и заговорил, лишь окончив молитву.
«Поклонись, брат, поклонись! Это Пир. Мы шли по дороге и заметили, что тут горит свеча. Поравнялись и слышим, дерево говорит человеческим языком. Несчастная женщина не выдержала и упала без чувств».
Потрясенный чабан опускается на колени, целует землю. Гюльбадам приходит в себя, молла приказывает ей: «Поклянись Кораном, что будешь хранить тайну до самой смерти! Я сказал чабану, что это место Пир…»
На следующий день Джафаркули оповещает правоверных о ниспослании им святого места. Дальнейшее попечение о Пире он берет на себя, за все — приношения верующих. В разгар эпидемии холеры болезнь не пощадила и моллу. Его маленький сын много слышал от отца о чудесах Пира, и он принес больному землю Пира, смешав ее с водой. Молла отказался пить это лекарство. «Отец посмотрел на сына и отвернулся. Джафаркули было не до шуток. Он умирал… Язык почти не слушался его, а тут еще сын с дурацкой землей. Хотелось сказать мальчику: «Зови скорее врача… врача… От земли какой толк…»
Джафаркули похоронили под ореховым деревом. Его жена и сын заботятся ныне о святом месте. Посильную лепту в утверждении славы Пира вносит и молла соседней деревни.
Среди тех, кто робко уповает на великодушие божества, муж до сих пор остающейся в тени Гюльбадам. Пятидесятилетний «мешади[43] Аллахверан ничего не знал, кроме страха. Он боялся солдата, городового… Он боялся законов, созданных человеком. Он боялся законов, посланных аллахом». Трепещет он и перед могуществом Пира. Задабривает приношениями, на свой счет обносит святое место новой высокой стеной.
43