– А ты не хотела бы попробовать себя в балете? ‒ спросил я как-то Ли, провожая ее вечером с репетиции.
Этот вопрос, как мне показалось, застал ее врасплох. Она отвела, погрустневшие глаза, задумалась.
– Не люблю балет. Что такое балет, ‒ типичный пример чистого искусства. Где, как ни в нем, видна вся оторванность чистого искусства от жизни. Чего стоит один только балетный танцор, в женских колготках с бейцалами[12] наружу. Сколько ни прыгает, а ни одного слова не понять! – начав серьезно, со смехом закончила она.
Мы долго смеялись над непонятным и для меня балетом. В нашем смехе не было поругания святыни, ведь даже самые высокие ценности жизнь испытывает смехом, и если они перед ним устоят, то это неподдельные ценности. Но однажды в баре «Весна» я наблюдал, с каким восторгом Ли смотрит балет по телевизору и как она смутилась, увидев мой недоумевающий взгляд.
– Лида, ты все время употребляешь слова на идише: шлиммазл, шруцим, тухес афн тиш. Сама ты на еврейку не похожа, может кто-то из твоих родителей еврей? – борясь со смущением, решился спросить я. – Поверь, я против них ничего не имею. В классе, где я учился, из нас тридцати, только семеро были не евреи.
– Как ты догадался? – сразу став серьезной, и удивленно приподняв бровь, она насторожено посмотрела мне в глаза.
Что за привычка спрашивать, когда надо отвечать! Так отвечают в Одессе, когда у них спрашивают: «Как пройти на Дерибасовскую?»
– С одной стороны, вроде бы да, но, с другой, вроде и нет. Папа у меня, что да, то да, таки еврей. Только про это никому ни слова, большой секрет. Ну, а с мамой… С мамой у меня гораздо сложнее. Мама у меня жид, по веревочке бежит! – расхохоталась Ли.
Я не слышал, чтобы кто-нибудь смеялся заразительнее, чем она.
– Хохлы они оба, Марченко и Шовкопляс, – грусть и нежность прозвучали в ее голосе. – Так что с пятой статьей у нас все в порядке, все как у людей, но было бы лучше, если б они были евреи, а так… У меня от них уже мозги вместе с волосами дыбом встают! Слепые они душой, живут, как в потемках. А евреи, я с ними выросла, у нас в коммуналке их была половина, лучшая. Поуезжали все, одна я осталась...
Ася Яковлевна любила меня больше матери. Своих детей она иметь не могла. Как поддаст, начинает горевать, я, говорит, заводу этому ферросплавному всю свою красоту отдала, а сама страшная, как баба яга, худющая, нос крючком. В свои тридцать пять выглядела старухой, ели ноги волочила. Она была из Ленинграда, эвакуированная, вся ее семья в блокаду там осталась, она одна уцелела. Все мне про детдом рассказывала, как ей там хорошо жилось, уверяла меня, что в детдоме прошли самые счастливые дни ее жизни. Кроме детдома, ничего хорошего у нее в жизни не было.
А мужа ее звали Евсей Ушерович Гринберг, нормальный мужик, работу любил так же, как я. Для него она была самая лучшая на свете, он с нее пылинки сдувал, обещал подарить ей все звезды с неба и таки дарил. Знал бы ты, что это была за пара! Они меня понимали, а свои, никогда. Люблю идишскую атмосферу, они веселые, а их музыка, я от нее тащусь. А наши, они какие-то мутные, злые… Такими и останутся, – горько вздохнула она.
Многие девчонки из ансамбля завидовали Ли. Я замечал, как презрительно они кривят губы и перешептываются у нее за спиной, глядя на много раз штопаное трико, которое она одевала на репетиции. Я видел, как их выводит из себя ее сверхмодная французская сумочка и заношенное до глянца зеленое замшевое платье-мини, открывающее на всеобщее обозрение ее замечательно стройные ноги. Она же, ко всем относилась с ровной доброжелательностью, хотя все замечала и втихомолку страдала. В яркости была ее слабость, тогда как в серости, таилась сила бездарных.
– Когда-нибудь я сброшу с себя эту лягушачью шкурку, и ты меня не узнаешь, – шутила она, и я ей верил, хотя меня и огорчало то, что она была человек без мечты.
Она этого не отрицала. Как-то полушутя, я поделился с ней своей мечтой превзойти доктора Чехова, Луи Пастера и Айболита вместе взятых. Она догадалась, насколько непростым и важным было для меня это признание. Став серьезной, она довольно резко ответила:
‒ Мечтая о будущем, теряешь настоящее. А когда ничего не получится, сам себя сделаешь несчастным, ‒ сказала так, что у меня не возникло желания спорить.
Она была убеждена в сказанном, это составляло основу ее мировоззрения, хотя я с ней был не согласен. Я считал, что без мечты рано или поздно скука жизни превратит человека в скота, а с мечтой, есть шанс сделать что-то по-настоящему стоящее. По крайней мере, прожить интересную жизнь, о которой будет что вспомнить. Мечта определяет цель в жизни, и жизнь приобретает смысл.