– Хіба?..[34] – хитро ухмыляясь, переспросил Мыкола. – А можэ, вин того… Ну, той, трохы… Ну, тоб-то, зовсим небагато, а всэ ж ым, ымпэрыалыстам цым, угрожае? – упрямо гнул свое Мыкола, лупая своими первобытными глазами.
В другой раз меня бы позабавило подобное проявление инакомыслия, но не сейчас. Слишком придурковато он выглядит. Мне невольно вспомнилась его любимая частушка, Мыкола ее распевает постоянно.
– Вот в этом вы коренным образом заблуждаетесь! – как вурдалак на колу, дрыгается Сталевар, – Ну, совсем никому!.. Вы понимаете, ни-ко-му Советский Союз не угрожает! – Сталевар аж на носки становится, пытаясь переубедить Мыколу. Но тот был непреклонен: все так же, хитро ухмыляясь, он то ли недоверчиво, то ли бездумно, таращился на Сталевара.
Загадочная любознательность Цуцыка, граничащая с проявлениями обыкновенной дебильности, не осталась незамеченной. Ему давали исчерпывающие «пояснения» в кабинете заведующего кафедрой, затем его срочно вызвал к себе в кабинет декан Шульга. Был ли третий кабинет, о посещении которого требуют не разглашать? Не знаю, скорее всего, был.
С тех пор Мыкола излечился от своего пагубного пристрастия и никогда, ни при каких обстоятельствах не задавал вопросов. Он впал в глубокомысленную задумчивость, с его лица не сходило странное выражение, словно он чему-то очень удивился, и с тех пор так и не пришел в себя. Вытаращив глаза, Мыкола с тупым изумлением глядел перед собой, не обращая внимания на все, что происходит вокруг. Он даже перестал распевать свою любимую частушку. Слова забыл, что ли?..
* * *
Расписание было составлено так, что после семинарского занятия следовала лекция, чтобы навсегда закодировать в нашей памяти несколько раз пережеванный материал. На лекции по истории КПСС ходили все, так было проще, чем потом объяснять причину своего отсутствия декану Шульге в устной форме, а затем, в обязательном порядке, писать объяснительные записки, которые он накапливал на каждого студента с ненасытностью филателиста, раскладывая их по отдельным «папочкам». Староста курса Алимов старался во всю, чтобы угодить обожаемому декану и снабдить его соответствующим материалом. Не жалея времени и своего здоровья (не позволяя себе даже сбегать в туалет), он проводил поголовные переклички по изобретенному им самим методу: в начале, в перерыве и в конце лекции.
Я томился в душном лекционном зале, изнемогая от скуки, дожидаясь начала лекции. Позади меня, не умолкая, трещали две мои однокурсницы Минкина и Шмырина.
– Ой, смотри, смотри! ‒ вскрикнула едва ли ни мне в ухо Минкина, со сдобно белым лицом, насмешливыми губами и маленьким заячьим носиком с вывороченными ноздрями. ‒ Этот, с кафедры физвоспитания, пан Спортсмен, уже собирает анкеты. Ой, не могу, мамочка родная, держите меня! Ты полюбуйся, как он сегодня вырядился. Пиджачок в клетку тигриную, а галстук!.. Нет, ты только посмотри, галстучек с пальмой, чем тебе не Жан Марэ местного разлива?
‒ Фу-ты, ну-ты! ‒ лениво отозвалась Шмырина.
‒ Ты знаешь, какая у него фамилия? Представь себе, «Гомо»… Я б с такой фамилией хлорофосом отравилась, а он живет себе и в ус не дует. На прошлом занятии подкатывает ко мне индюком эдаким расфуфыренным и давай мурлить: «Вы сегодня, дорогая моя, так бежали стометровку, что другие студентки быстрей бы дошли…» А я ему, спортсмену безмозглому: «Все из-за вас, Ро́бэрт Степаны́ч, вы своей формой спортивной всю меня растревожили. У вас в ней все ваши органы завлекательные на виду… Разве ж можно так бездушно поступать с нами, девушками невинными?» Он чуть не лопнул от удовольствия и похромал к себе в подсобку перед зеркалом себя разглядывать. По сто раз на день перед ним красуется, «нарцыст» самовлюбленный.
– Ишь ты, и оно туда же… ‒ вставила Шмырина.
– Ты уже написала, какой у тебя любимый вид спорта?
‒ Не-а. А ты?
– Написала.
– Какой?
– Мужчины!
И они принялись безумно хохотать. Рассмеялся и я, невольно услышав их разговор. Приятно, когда девчонки правильно ориентируются в видах спорта, выбирая из многих, один, ‒ любимый.
– Ты знаешь Аню Мисочку из одиннадцатой группы?
– Тэ-э-экая плюгавка, в ботиках, – скривившись, протянула Шмырина.
Сидя вполоборота, я наблюдал ее в профиль. У нее землистого цвета лицо с выступающей далеко вперед верхней губой и брезгливо поджатой, нижней. А подбородок? ‒ подбородка у Шмыриной не было, казалось, он был скошен прямо в никуда и ее презрительно кривящийся рот находится прямо на шее. Зато у нее был замечательно длинный нос и жидкие, зализанные назад волосы, схваченные на затылке резинкой в дрожащий крысий хвостик.