Второе действие было сплошной кутерьмой. Сцена изображала кухню трактира. Оживший Арлекин начинал шутить мстительные шутки с Пьерро и со своими бывшими хозяевами. Он появлялся в самых неожиданных местах. Его находили в варящемся на очаге котле, в ящике от часов, в сундуке из-под муки. С главным толстенным поваром во главе за ним гнались все посетители трактира. Но Арлекин оказывался неуловимым. Среди пола он исчезал для того, чтобы секунду спустя выскочить в окно; только что он прыгнет в зеркало над камином, как уже проносится через всю сцену, сидя на волшебном чудовище. И разумеется, позором покрывались преследователи. Выбегая из разных дверей, они сталкивались посреди сцены, наносили друг другу убийственные колотушки, предназначавшиеся для врага, валились вповалку целыми кучами или еще — все их усилия не были способны сдвинуть тяжелый комод, за которым спрятался повеса, и тут же комод сам сдвигался и начинал носиться за ними.
Третье действие я пропускаю, несмотря на прелестную декорацию, в которой я узнал «родной» венецианский Canal grande[32]... В общем, здесь пантомима как-то затихала и увядала. Но тем более потрясающим казался финал. Из темного леса, в котором еще раз являлась фея, Арлекин и его преследователи прямо попадали в ад с исполинскими дьяволами, с грохотом адской музыки и с клубами красного бенгальского огня. Казалось, для всех гибель неминуема. И тут-то совершенно неожиданно с неба спускались гирлянды роз, поддерживаемые амурчиками, мрачный грот ада проваливался, чтобы дать место сияющему «раю». Арлекина фея соединяла с Коломбиной, гнусные же злодеи, имевшие дерзость посягать на жизнь баловня верховных сил, оказывались все с рожами свиней, ослов, козлов и прочих непочетных животных. Этот апофеоз я могу хоть сейчас на бумаге воспроизвести с того образа, который запечатлелся в памяти. Точно сейчас вижу залитый светом фон, цветы и какие-то драпировки на месте небесных падуг, а на первом плане недоумевающую пантомиму свиных харь и ослиных морд. Я долгое время помнил и музыку этого апофеоза, но с годами она исчезла из кладовых моего слуха. И не раз я затем видел подобные же пантомимы.
[...] Надо отдать справедливость, что в этих поисках чего-то благородного, серьезного и для души полезного не все было отмечено неудачей и безвкусием. Многое, особенно у Лейферта, обнаруживало большую и просто-таки самоотверженную работу и импресарио, и режиссеров, и декораторов, и актеров. Мне особенно запомнился спектакль «Кавказского пленника», в котором нравилась всем юная миловидная актриса, игравшая черкешенку с необычайной искренностью и простотой.
Да и в целом настроение на балаганах оставалось прежним. Все еще стоял стон от мычащих оркестрионов, все еще гудела и бубнила огромная площадь — так громко, что даже до Гостиного двора и до Дворцовой площади долетали отголоски этой чудесной какофонии. Все еще чад от каруселей, качелей и гор дурманил головы, все еще клубились облака пара от уличных самоваров и от барака, в котором под рожей немецкого Кладератша пеклись «берлинские пышки». Все еще у малышей болели животы от пряников, стручков и орехов; все еще у старших болели помятые в сутолоке бока. Все еще вокруг площади медленно колесили пленницы Смольного монастыря в каретах цугом и с красными лакеями на позументированных козлах. Все еще лгали раешники про королеву Викторию, которая «вот за угол завернула, не видать стало», все еще вертелись страшные перекидные качели, гнусавил по-прежнему Петрушка в лапах у «ученова-моченова Барашка», дед ерзал по парапету и нес очень непристойную околесицу, а рядом с ним плясали красавицы в конфедератках и жуткая «коза» с длинной шеей. [...]