Поговаривали, что у арабуру было какое-то странное оружие — мшаго[9]: то ли огненные катана, то ли длинные-длинные пики, которыми они косили народ. Не то чтобы Натабура особо боялся, а просто остерегался, полагая, что вначале надо выяснить обстановку.
Было их пятеро, и все на одно лицо: сплюснутый лоб, дынеобразные затылки и подпиленные зубы. Натабура еще не научился различать арабуру. Двое господ — у одного красные перья в головном уборе, у другого — синие, а без перьев — трое слуг, которых почему-то называли корзинщиками и которые везли оружие: нагинаты[10], какие-то древние прямые мечи и еще что-то притороченное в мешках. Совсем обнаглели. Ничего не боятся. Натабуре стало горько оттого, что неизвестно кто разъезжает по дорогам его страны и чувствует себя хозяином.
— Что у тебя на груди, титлак?[11]
Натабура забыл, что годзука свесился на шнурке. Но даже по новым законам ножи не возбранялись. Так какого демона, спрашивается?! Он подавил в себе гнев, — чтобы даже глаза не выдали. Он умел это делать — давным-давно, еще с незапамятных времен, и никогда не суетился при виде врага. Выдержке его обучал учитель Акинобу. Выдержка стала привычкой — настолько старой, что он и не помнил, когда приобрел ее.
— Нож, таратиси кими, — Натабура с поклоном вытащил годзуку, держа его так, чтобы не было видно, что он плачет зеленоватым ядом каппа[12].
Арабуру, который был ближе, из презрения даже не наклонился. Его узкое, горбоносое лицо, делавшее его похожим в профиль на попугая, брезгливо сморщилось:
— Дикари!
— Почему? — вяло спросил второй арабуру, откровенно скучая.
Был он старше первого, царственно толст и страдал от жары, обмахиваясь круглым железным веером с изображением оммёдо[13].
— Потому что нож костяной.
— Чего-о-о?..
— Нож, говорю, костяной. Уййй!!! — и хлопнул себя по затылку.
Старший внимательно посмотрел на Натабуру.
— Не-е-е-т, не скажи, он ученый!
Их лица, как и лоснящиеся от пота тела, были покрыты непонятным орнаментом. В мочке правого уха по огромной костяной игле, в левом дыра пустая, от этого мочка кажется кусочком веревки, привязанной к уху. На груди целая связка амулетов: от сглаза, от плевка, от дурного слова. И никаких доспехов.
— Почему? — удивился молодой и посмотрел на старшего.
Натабура еще удивился, что оружия при них нет, однако странное ощущение опасности останавливало его от опрометчивого шага — может, так пронесет? Не зная врага, не осознаешь своей силы. Да и они не видели за его плечами голубой кусанаги, который находился в состоянии амэи[14] и становился тамэи[15], лишь когда Натабура его выхватывал. Но это уже было не суть важно, ибо обычно противник не успевал понять происходящего. Так и надо. Так и задумано.
— Вон как зыркнул на знак инь и ян, — объяснил старший.
— А… — молодой с подозрением уставился на Натабуру, ища на его открытом лице признаки смятения, но оно оставалось непроницаемым, как у Будды, взирающего на Мир сонными глазами филина.
Из всего услышанного Натабура различил три слова «оммёдо», «ян» и «инь», а еще, кажется, его назвали ученым. Это было равносильно смертному приговору, потому что арабуру всех мало-мальски грамотных зарывали в землю. Поэтому они и шли, притворяясь не монахами, которых ловили, а нищими крестьянами, наводнившими дороги Нихон. Монахов перебили, потому что за последний год они три раза поднимали восстание, и три раза их топили в крови. Все монастыри, за исключением пещерных да островных, лежали в руинах. До пещерных еще просто не добрались. Не нашлось предателя, потому что арабуру были прижимистыми и в этом вопросе больше полагались на силу, чем на хитрость.
— Знаешь, что я думаю… — почесал затылок старший арабуру, — это разведчики мятежников!
— Ну? — удивился молодой арабуру, но не тому факту, что перед ними разведчики, а тому, что местный народ такой непокорный — топишь-топишь его в крови, а он лезет и лезет, лезет и лезет в своих мешковатых кимоно цвета земли, как мыши из нор.
— Конечно. Отрастили волосы и идут в столицу. Коварные, твари!
— Что будем делать?
— Их надо схватить и пытать. Даже если ошибемся, не прогадаем. Эй! — он повернулся к оруженосцам.
И снова Натабуре помогла природная способность понимать смысл чужих слов, хотя язык не был похож на язык дикарей из Европы. Он все сообразил, даже по тому, как старший арабуру сжал поводья, а у молодого арабуру нехорошо вспыхнули глаза. А еще он понял, что свара разгорелась из-за годзуки — понравился он одному из арабуру. Натабура не удержался и усмехнулся. Если бы только арабуру заметили его усмешку! Но они плохо понимали мимику туземцев и, должно быть, решили, что это гримаса страха и что он просто струсит, как любой крестьянин при виде хозяина, точнее, новых хозяев.
13
Оммёдо — знаки инь и ян, солнце и луна, символизирующие активное и пассивное начало сущего.