— Странная встреча! — проговорил Сивков, очутившись на улице. — Лицо это почему-то мне очень памятно, но почему?
Он припоминал, но не мог припомнить и, как мастер своего дола, решил теперь же проследить за молодым человеком.
«Иногда неожиданно нападешь на что-нибудь чрезвычайно любопытное!» — усмехнулся Сивков, останавливаясь на углу Большого проспекта.
Когда за Сивковым затворились двери кабинета, Петр Николаевич начал:
— Поиски мои были неудачны, Иван Алексеевич. Впрочем, нельзя сказать, чтобы совсем неудачны… У меня кое-что есть.
— Что… что такое?..
— Я ничего не отвечу на ваш вопрос. Это кое-что слишком неопределенное… А пока я пришел к вам с просьбой. Не можете ли показать мне книгу ваших заимодавцев?
— Зачем вам? Эту книгу несколько раз уж смотрели. И следователь смотрел, и Сивков смотрел, да только всё без толку.
— Быть может, полковник, я просмотрю с толком…
— Самонадеянны вы, молодой человек!..
— Ведь вам все равно, полковник? Позвольте взглянуть! Кто знает, пожалуй, я буду счастливее следователя и вашего поверенного, господина Сивкова… Он присяжный поверенный?
— Какое! Он просто агент сыскной полиции…
— Вот как!
— Мне рекомендовали его как превосходного сыщика.
— И что же сделал ваш превосходный сыщик? — усмехнулся Петр Николаевич.
— То-то и есть, что ничего. Ездил разыскивать дочь этого мерзавца Фомы и вернулся с пустыми руками. Кажется, пропали мои денежки! Нечего сказать, порядки у нас! Хороши порядки! Хороша сыскная часть! Просто Азия какая-то!
Полковник, раз сев на своего конька, не скоро останавливался. С тех пор, как украли у него сто тысяч, он стал чаще нападать на порядки. Он и прежде не вполне доволен был ими, но теперь негодованию его. не было границ.
— Никто ни за чем не смотрит! Везде продажные люди… Свое добро нельзя вернуть с какого-нибудь мошенника, прикрытого формой…
Не без улыбки слушал Никольский ламентации[34] старика и, когда тот кончил, снова повторил просьбу просмотреть книгу полковника.
— Пожалуй, смотрите! Только едва ли вы что-нибудь найдете в ней, молодой человек… Некоторые господа, записанные в моей книге, пожалуй, не прочь надуть или подложный бланк поставить…
— А украсть? — перебил Никольский. — Как вы об этом думаете?
— Слишком дерзкая кража… Тут смелость нужна…
— А между ними разве смелых нет? Смелые люди везде попадаются, полковник!
Петр Николаевич со вниманием перелистывал гроссбух полковника и особенно тщательно выписывал сроки векселей. Таинственные знаки были ему непонятны.
Злая, ядовитая усмешка искривила губы молодого человека, когда он выслушал характеристики старика.
«Вот их подлинная история. И есть еще болваны, которые на них надеются! Чего можно ждать от этого вырождающегося класса… Чего?»
— Однако, полковник, вы точно Пимен Пушкина… Спокойно зрите на правых и виновных… У вас вот тут, — прибавил он, кивая косматой головой, — настоящая летопись.
— Всего есть, молодой человек. Надеюсь, что вы не употребите во зло моего доверия.
— Еще бы! Я, полковник, шантажом не занимаюсь! — усмехнулся Никольский. — До свидания!
— Ну, дай вам бог успеха. Если вы будете счастливы и разыщете мои деньги, то я готов известную часть…
— Не обещайте никакой части…
— Вы отказываетесь?
— А что?
— Нет, я так… Странно…
— Вы помните, полковник, шекспировские слова: «Есть много, друг Горацио», — и так далее. Я ввязался в это дело больше по глупости! — улыбнулся Никольский.
— Как по глупости?
— Да так, просто по глупости. Жаль человека, хоть и пустого, а все человека. Ведь, пожалуй, его и dahin[35] за то, что сыскная часть-то несовершенна. По ошибке!.. Уж вы на суде-то, полковник, пожалейте беднягу…
— Хороший ли у него адвокат?
— Адвокат хороший, но ведь все в руце божией…
Никольский простился со стариком, а полковник в раздумье проговорил:
— Странный, очень странный этот молодой человек!
II
В ТЕАТРЕ
Вечером двадцать первого сентября красивая голубая зала Мариинского театра представляла необычайное зрелище.
Давалась русская пьеса, а между тем блестящее, избранное общество, никогда не показывающееся в русском театре, наполняло нижние ярусы лож и первых рядов кресел.
В партере мелькали звезды, генеральские эполеты, аристократические благоуханные лысины, аксельбанты и фраки. Известные всему Петербургу дельцы, журналисты, адвокаты, чиновники были здесь. Бельэтаж сиял свежестью и роскошью дамских нарядов, блеском брильянтов, сверкающей белизной голых плеч и наведенным на щеках румянцем.