Он отводит глаза от «малютки» и рассеянно глядит в партер.
Но чего Хрисашка радуется?
«Ужо погоди… Еще недельку ждать, всего недельку, — и ты лопнешь с зависти!..»
А вопрос для Саввы был решительный. Он хорошо понимал, что без концессии он погиб. Дела его шли хуже и хуже; к тому же Валентина стоила безумных денег. Но Савва точно опьянел от близости к этой «кроткой малютке», казалось, забыл счет деньгам, не понимал своего положения и не замечал, что над ним собирается гроза. Если бы он обладал более тонким чутьем, то заметил бы, что прихлебатели не так уже гнули спину перед ним и на бирже не так здоровались с ним, как прежде. Едва уловимое злорадство сквозило в отношениях к склонявшейся звезде.
В антракте в ложу к Анне Петровне вошел Никольский.
Анна Петровна была очень авантажна. Подрумяненная, с подведенными бровями, в прелестном наряде, она казалась гораздо моложе своих лет. Кокетливо улыбнулась она, пожимая значительно руку Никольского, и, усаживаясь с ним на маленьком диване аванложи, томно шепнула:
— Наконец-то! я думала, что вы не заглянете к нам. Как вам нравится пиеса?..
— Недурна…
— Да… очень… Сегодня здесь можно быть… Порядочное общество. Послушайте, Никольский, ваш Леонтьев с ума сошел… Ведь это ни на что не похоже — показываться с этою тварью… Когда же, наконец, мы образумим эту женщину! Она разоряет мужика, а он ведь до сих пор отдал Борису только триста тысяч. На днях обещает дать пятьсот тысяч. По-видимому, дела его очень плохи… Правда ли это?
— Говорят.
— Пора кончить, Евгений Николаевич! — шепнула Анна Петровна.
— Скоро все кончится! — значительно проговорил Никольский, давая место какому-то генералу.
Он спустился вниз, встретил Савву, беседующего с Хрисашкой, и прошел к ложе Валентины. Он тихо постучал. Она подошла к дверям.
— Ну, милая женщина, сегодня кончайте с мужиком. Скоро от него останутся одни перышки…
В ответ Валентина кротко улыбнулась, махнув головкой.
— Завтра я буду у вас. Addio[36], прелестная малютка! желаю вам успеха… Впрочем, разве в этом можно сомневаться, глядя на вас?
Не в духе пришел Савва в ложу. Хрисашка что-то чересчур был любезен и лебезил перед Леонтьевым. Он сел угрюмый. Мрачные мысли лезли ему в голову.
— Что с вами? — нежно спросила Валентина.
— Так… голова болит…
— Вы сердитесь?..
Она так взглянула на Савву, что Савва только пробормотал:
— Да разве на тебя можно сердиться? Ты из меня ведь веревки вьешь! Ты на меня только не сердись…
— Я не сержусь и в доказательство… поедем после театра ко мне… Мы будем ужинать вдвоем… хотите? — прибавила она беззвучным шепотом, обжигая мужика страстным взглядом.
Хочет ли он?
Он весь просиял, встряхнул своими кудрями и бросился бы к ногам Валентины тут же в аванложе, если бы она не поспешила сесть на свое место.
Началось третье действие.
Ропот театральной залы мгновенно стих, когда медленно поднялся занавес. Сцена сразу приковала внимание зрителей.
В полутемной горнице, уставленной образами, чуть-чуть склонив задумчиво голову, сидел в кресле с высокой спинкой худой, дряхлый, изможденный грозный царь, слушая монотонное чтение синодика.
Лицемерным смирением и спокойствием дышала мрачная фигура Грозного, и только судорожное движение костлявой руки по ручке кресла обличало внутреннее волнение. При некоторых именах своих жертв старик, вздрагивая, поднимал голову. Из темных впадин сверкал взгляд хищного зверя. Что-то идиотски злобное было в выражении мрачного лица аскета. Затем снова потухал взор, голова склонялась на грудь, и дряхлый, изможденный старик казался погруженным в раздумье.
Артист, игравший Грозного, был великолепен в этой сцене. Характер царя был передан им художественно; видно было, что превосходный актер глубоко вдумался в роль и, если не провел ее всю с артистической художественностью, то в этом виноват был недостаток внешних средств, а не таланта.
В то время, как зрители, притаив дыхание, смотрели на сцену, двери ложи Анны Петровны тихо скрипнули. Вошел его превосходительство Сергей Александрович и тихо опустился на стул сзади жены.
Анна Петровна повернула голову. Хотя лицо его превосходительства, по обыкновению, было серьезно и спокойно, но Анна Петровна заметила, как вздрагивала верхняя губа его превосходительства и судорожно двигались скулы. Анна Петровна, хорошо изучившая характер мужа, тотчас угадала, что Сергей Александрович чем-то расстроен.