– Почему же, мои милые друзья? Наоборот, совсем наоборот... Ваша преданность не могла оставить меня равнодушной... Вы оба так дороги мне. Это и заставляет меня мучиться... Предпочтя элегантность сэра Осберта, я потеряла бы вас, дон Сальваторе, самого пылкого моего поклонника. А предпочтя страстность лейтенанта Сан-Катальдо, я принуждена была бы отказаться от вас, сэр! О, почему... почему?..
– Что почему? – в один голос спросили оба офицера. И донна Виола, опустив голову:
– Почему я не могу принадлежать обоим сразу?..
На верхушке конского каштана хрустнули ветки: Козимо не в силах был усидеть на месте.
Но лейтенанты были слишком взволнованы, чтобы его услышать. Они оба отступили на шаг.
– Это невозможно, синьора!
Маркиза подняла свое прекрасное лицо и одарила претендентов самой лучезарной из своих улыбок:
– Однако я буду принадлежать тому из вас, кто в доказательство своей любви, желая во всем угодить мне, первым объявит, что он готов делить меня с соперником.
– Синьора...
– Миледи...
Оба лейтенанта, отвесив Виоле сухой прощальный поклон, повернулись друг к другу и пожали друг другу руки.
– I was sure you were a gentleman[63], синьор Катальдо, – сказал англичанин.
– Я тоже не сомневался в вашем благородстве, сэр Осберт! – воскликнул неаполитанец.
Они повернулись к маркизе спиной и направились к лошадям.
– Друзья мои... Вы обиделись... Какие вы оба глупые... – говорила Виола, но оба офицера уже поставили ногу в стремя.
Этой минуты Козимо дожидался давно, предвкушая, как он насладится своей хитроумной местью: обоих соперников ждал крайне неприятный сюрприз. Но сейчас, увидев, как благородно повели себя оба, распрощавшись с коварной маркизой, Козимо сразу утерял к ним всю вражду. Но было слишком поздно! Теперь уже невозможно изъять ужасное оружие мести. В тот же миг Козимо великодушно решил их предупредить.
– Стойте! – крикнул он с дерева. – Не садитесь в седло!
Оба офицера тут же подняли головы.
– What are you doing up there? Что вы делаете там, наверху? Как вы смеете? Come down![64]
Позади послышался легкий шелестящий смех Виолы.
Оба соперника пребывали в полнейшей растерянности. Значит, был еще третий, и он присутствовал при их объяснении. Положение осложнялось.
– In any way[65], – воскликнули они, – мы остаемся заодно!
– Клянемся честью!
– Ни один из нас не позволит делите любовь миледи с кем бы то ни было!
– Никогда в жизни!
– Но если вы все же согласитесь...
– И в этом случае только заодно. Мы согласимся лишь вместе.
– Хорошо! А теперь прочь отсюда!
При этих словах Козимо стал кусать палец, в бешенстве оттого, что готов был помешать свершению мести. «Так пусть же она свершится!» И он снова скрылся в листве. «Сейчас они закричат», – подумал Козимо и зажал уши. И тут из двух глоток одновременно вырвался отчаянный вопль. Оба лейтенанта сели на ежей, спрятанных под попонами.
– Измена! – Оба скатились на землю, оглашая воздух криками, отчаянно извиваясь, готовые, казалось, броситься на маркизу.
Но донна Виола, разгневанная больше их, крикнула ввысь:
– Подлая, злая обезьяна! – И, подскочив к каштану, полезла по стволу, столь быстро исчезнув из поля зрения офицеров, что они решили, будто она сквозь землю провалилась.
Наверху, в ветвях, Виола встретилась лицом к лицу с Козимо. Они смотрели друг на друга горящими глазами и в своем священном гневе были чисты, как неумолимые архангелы. Казалось, они вот-вот разорвут друг друга, как вдруг Виола воскликнула:
– О мой дорогой! Ты такой, каким я хочу тебя видеть, – ревнивый, беспощадный.
Она обвила его шею руками, и Козимо позабыл обо всем на свете. Но вот она выскользнула из его объятий, слегка откинула голову и задумчиво проговорила:
– Но ты видел, как они меня любят? Они уже готовы делить меня между собой.
Казалось, еще миг, и Козимо бросится на Виолу, но вместо этого он залез по веткам еще выше, стал кусать листья, биться головой о ствол.
– Они оба черви-и-и!..
Виола отпрянула от него, лицо у нее стало каменным.
– Тебе многому надо у них поучиться.
Она повернулась и поспешно спустилась с дерева.
Двум соперникам не оставалось ничего другого, как, забыв о недавней схватке, терпеливо вытаскивать друг у друга острые иглы. Донна Виола прервала их занятие:
– Садитесь в мою карету, живо!
Они скрылись за беседкой. Карета тронулась и вскоре исчезла вдали. Козимо на конском каштане закрыл лицо руками.
Для Козимо и для двух недавних соперников началось время жестоких мучений. Впрочем, вряд ли и Виоле было особенно весело. Я думаю, что маркиза мучила других лишь для того, чтобы помучить себя. Двое неразлучных офицеров неотступно следовали за ней, появлялись вдвоем то у нее под окнами, то, по ее приглашению, в гостиной, то коротали время в остерии в бесконечном томительном ожидании. Виола обольщала сразу обоих, требуя от них новых и новых доказательств любви, и соперники неизменно изъявляли готовность выполнить все ее требования и даже согласны были уже делить ее не только между собой, но и с другими; скатываясь все ниже по наклонной плоскости уступок, они уже не могли остановиться: движимые желанием растрогать ее повиновением и заставить наконец сдержать свои обещания, в то же время связанные с соперником словом чести, снедаемые ревностью и ослепленные надеждой одолеть врага, они были уже неспособны противостоять тайному зову трясины, в которую погружались все глубже.
После каждого нового обещания, вырванного у лейтенантов, Виола садилась на коня и мчалась к Козимо.
– Знай же, англичанин согласен на то-то и то-то... И неаполитанец тоже, – бросала она, едва завидев Козимо, с мрачным видом сидевшего на суку.
Козимо ничего не отвечал.
– Это и есть безграничная любовь, – не унималась она.
– Безграничное свинство! – кричал в ответ Козимо и исчезал в листве.
Такова была теперь их любовь, и они не находили выхода из этой взаимной жестокой пытки.
Английский флагманский корабль должен был сняться с якоря.
– Вы, конечно, останетесь! – сказала Виола сэруОсберту.
Сэр Осберт не явился на корабль и был объявлен дезертиром. Из солидарности и духа соперничества дон Сальваторе тоже дезертировал.
– Они оба стали дезертирами! – объявила победоносно Виола моему брату. – Из-за меня! А ты...
– А я?.. – закричал Козимо и пронзил Виолу столь гневным взглядом, что она не произнесла больше ни слова.
Сэр Осберт и Сальваторе ди Сан-Катальдо – дезертиры военно-морских флотов двух монархов – проводили время в остерии, играя в кости, бледные, беспокойные, страясь обобрать друг друга до нитки, а Виола дошла до предела недовольства собой и всем, что ее окружало.
Однажды она вскочила на коня и поскакала в лес. Козимо сидел на дубе. Она остановилась внизу, на лужайке.
– Я устала.
– От них?
– От всех вас.
– Ах так!
– Они дали мне высшее доказательство своей любви.
Козимо сплюнул.
– Но этого мне недостаточно.
Козимо взглянул на нее. А она продолжала:
– Ты не веришь, что любовь – это беспредельное самопожертвование, отказ от самого себя...
Там, на лужайке, она была прекрасна, как никогда, и достаточно было одного жеста, чтобы стерлось холодное выражение ее лица, исчезла гордая неприступность в осанке и она вновь очутилась в его объятиях...
Козимо мог сказать ей любые ласковые слова, ну хотя бы:
– Скажи мне, что я должен сделать для тебя, я готов... – И для него, для них обоих наступила бы пора безоблачного счастья.
Но он ответил:
– Любви не может быть, если не стремиться изо всех сил остаться самим собой.
Виола досадливо и устало махнула рукой. И все же она могла понять его, да, собственно, и понимала в глубине души, и у нее даже готовы были сорваться с губ слова: «Ты такой, каким я хочу тебя видеть», ее подмывало подняться к нему...
Она закусила губу. Сказала:
– Оставайся же самим собой один. «Но тогда бессмысленно быть самим собой», – хотел ответить Козимо. Вместо этого он процедил: