Несмотря на усталость и трудность ходьбы, я все же старался не упустить из виду ничего интересного. Но окружающий лес был не очень богат обитателями. В вершинах пихт посвистывали синицы, да изредка сойки перелетали с дерева на дерево. Птичьих голосов почти не было слышно. Вековой высокогорный лес безмолвствовал.
— А весной много здесь птиц? — спросил я.
— Зябликов много, и дрозды тоже распевают, — ответил Альберт. — Весной лес у нас веселый, особенно пониже, где он смешанный.
Отдохнув на сваленной бурей пихте, мы снова двинулись в путь.
— Ничего, дойдем потихоньку, теперь нам немного осталось, — подбадривал меня Альберт.
Однако я уже не верил, что когда-нибудь доберусь до места.
Постепенно я перестал наблюдать и за птицами. «Только бы отдохнуть и никуда не идти!» Эта мысль теперь уже ни на минуту не выходила из головы.
Вдруг Альберт быстро указал в сторону:
— Глядите!
Я оглянулся. Между стволами деревьев легкими скачками от нас убегала косуля. Буровато-рыжая, стройная, она очень походила на маленького оленя. Вот она и скрылась в лесу.
Это небольшое происшествие меня очень подбодрило. Я стал зорко смотреть по сторонам, надеясь увидеть еще какого-нибудь лесного обитателя. И чем больше я наблюдал, тем меньше чувствовал усталость.
Наконец среди пихтового леса стали попадаться высокогорные клены. Они очень мало походили на наш обычный клен. Листья у них были мелкие, сильно изрезанные, а стволы деревьев будто скручены по спирали. Таких деревьев становилось все больше и больше.
— Это уже самый верхний пояс леса, около двух тысяч метров над морем, — сказал Альберт. — Еще один небольшой подъемник, и мы выйдем в субальпику.
— А там что же растет?
— Там тоже клен, да еще береза, кривобокая, скрюченная вся. Ну, а потом родода[8] только не та, что в пихтарнике росла. Там понтийская, а здесь кавказская, высокогорная. Чернику нашу тоже увидите.
С огромным трудом я наконец одолел этот последний подъем и выбрался на верхний край леса. Дальше уже шла поляна, покрытая побуревшей, примятой снегом травой. Однако снега на поляне почти не было; он лежал только кое-где по ложбинкам да немного повыше, за поляной, по редкому, искривленному ветрами и снеговалами березняку. А еще дальше, за березняком, поднималась уже совсем голая, лишенная всякой растительности вершина горы Абаго. Местами на ней лежал сплошной снег, а местами на буграх виднелись рыжие мхи и лишайники. С этих бугров снег сдуло ветром, а частично он растаял в последние жаркие дни. И теперь здесь, на высоте более двух тысяч метров, было совсем тепло. Так и хотелось сбросить с себя ватную куртку, но главное, хотелось как следует отдохнуть, и это было вполне возможно: в каких-нибудь сорока шагах на лесной опушке стоял дощатый барак. Здесь мы и должны были переночевать, чтобы завтра забраться на самую вершину горы и посмотреть, нет ли на склонах туров и серн.
Олений рев
Барак устроен наблюдателями заповедника для ночевок и укрытия в ненастную погоду. Это небольшое строение без окон, сколоченное из досок, с земляным полом. Вместо печки для отопления и приготовления пищи в бараке прямо на земле разводят костер. А дым выходит в специальное отверстие вверху в виде слухового оконца.
С величайшим наслаждением я наконец-то сбросил с себя заплечный мешок, снял ватную куртку и растянулся на земле около барака. Но Альберт, видимо, не чувствовал усталости после такого подъема. Он как ни в чем не бывало взял топор и пошел в лес заготовить топливо на ночь.
Когда мы развели костер, в бараке сделалось очень жарко; пришлось совсем раздеться, как летом.
Жаль только, что дым шел не кверху, в предназначенное для него отверстие, а расстилался по всему помещению и невыносимо щипал глаза.
Однако, невзирая на это маленькое неудобство, мы отлично поужинали, напились чаю, и я, к своей радости, почувствовал, что усталость почти совсем прошла, только немного болели ноги. «Ну, это тоже к утру пройдет. Значит, ура! Завтра полезу на самую вершину горы. Может, что-нибудь и посчастливится увидать».
Напившись чаю, я вышел из барака и засмотрелся кругом. Наступала ночь, тихая осенняя ночь в горах. Ни одна веточка не колебалась от ветра. Только где-то далеко внизу монотонно шумел поток.