– Тебе останется Рид, – глухо донесся до меня голос Рут из-за рядов глиняных цветочных горшков и груд мешков для листьев. – Если, конечно, удастся выковырять его из кресла перед телевизором.
Рид с семьей не ехал: поездка оказалась слишком поспешной для отмены его деловых встреч.
Пасха в том году была ранней, как и весна в целом. Баскетбольные матчи плей-офф неотвратимо приближали чемпионство и церемонии награждения, которые ежегодно парализуют жизнь в Северной Каролине. Завтраки и обеды, вечера перед телевизором, рабочие встречи – все подчинялось расписанию игр университетских команд высшей лиги, течение повседневной жизни замедлялось, зато поднимался уровень адреналина в крови спортсменов-любителей, к числу которых я никогда не принадлежала. Пока Рут копалась в сарае, я призывала на помощь воображение, чтобы представить падающие с неба хлопья, ровную гладь катков, заснеженные пейзажи. Тщетно.
– Ты уверена, что снег в горах еще не сошел, Рут?
– Весна там приходит минимум на месяц позже. Все дело в широте.
– В долготе, – поправила я. – И все равно. Я остаюсь при своем мнении: либо тебе неведом страх, либо отказали мозги. Одна, с двумя детьми, на жутких склонах Скалистых гор?…
В недрах сарая что-то зловеще громыхнуло.
– Есть! – Рут победоносно вынырнула из угла с пластмассовой бутылью фунгицида в руке. – Так и знала, что он где-то здесь. – Во второй руке белел бумажный пакет. Она сжала пакет и брезгливо сморщилась: – Нашла под клубнями нарциссов, которые собиралась прорастить. Сгнили. Фу, гадость.
В ее взгляде как в зеркале отразилась моя собственная мысль. Амариллис в кладовке, 29 нояб. Со дня смерти Рослин прошло три недели.
– Как Джей? – негромко спросила Рут.
– Не знаю. Честно, не знаю. Молчит. Замкнулся в себе. Погружен в мысли. Я пытаюсь вызвать его на разговор. Мне кажется, он не столько напуган, сколько опечален, и это естественно.
– Дети обладают силой и стойкостью, о которых взрослые и не подозревают. Ты и представить себе не можешь, насколько гибкая у них психика. Нам стоит больше доверять их способности противостоять бедам. Войнам, голоду. Самоубийству.
– Надеюсь, ты права.
– Я знаю, что права. – Рут осторожно обогнула большой решетчатый гриль, который Рид собственноручно сварил для нашего «устричного» пикника. – Держи. – Она протянула мне бутыль. – Гляди не потеряй. Твой сарай смахивает на Черную Дыру Калькутты [33].
Защитный экран гриля скрывал сумбур металлических подпорок, плоских кругов, припаянных к трем вертикальным зубцам. Рут приподняла все это рывком и нырнула в сторону двери, ловко перепрыгнув через сеялку.
Бок о бок мы пересекли ее двор и остановились у задней его границы. С нижних веток кизила в соседнем дворе свисали пасхальные яйца на ниточках. Кивнув на них, я сказала:
– Сделай милость, объясни суть этой традиции.
Рут рассмеялась.
Под соседским деревцем юные серебристые листики жонкилии были приподняты и тщательно подвязаны к стеблям.
– Ты только посмотри на этих бедняжек, – продолжала я. – Изувечены, будто ступни китаянки. – Я перевела взгляд на живой бордюр двора Рут, где вечнозеленые кустарники соседствовали с лиственными, чьи жизненные соки уже заструились по веточкам, робко обещая цветение.
Рут печально качнула головой:
– Жаль, ни у тебя, ни у меня не нашлось ничего подходящего для могилы Рослин.
Я кивнула. Мы побывали на кладбище в Великий четверг, по пути на вечернюю службу. Рут удивила меня, пригласив пойти с ней в церковь.
– Я не религиозна, – всегда утверждала она. – Но ради детей приходится ходить, иначе против чего они станут бунтовать?
Таинства, литургии и впитанные в семье традиции веры накрепко привязали меня к церкви. Службы я посещала неизменно – скорее по привычке, нежели из искреннего желания. Однако, несмотря на все ее бунтарство, Рут знала о религии и теологии -трактовки, история, противоречия верований – больше, чем кто-либо иной из моих знакомых. Чтобы разобраться с туманными библейскими ссылками, мне достаточно было обратиться к Рут. Она могла разъяснить отличия синоптических евангелий, многообразие значений слова «любовь» в древнегреческом, родословные Сары, Ребекки и массы иных женщин, даже имен которых я никогда не слышала, – и при этом она упорно держалась в стороне от церкви. Мы со Скотти сцепились как-то вечером по поводу ее демонстративного отказа посещать службы: возможно ли исповедовать искреннюю веру в одиночестве, или же без поддержки прихожан не обойтись? Скотти отражал любые мои доводы и оправдания, а я жалела, что Рут нет рядом. Вот уж кто расплющил бы его оборону с легкостью парового катка.
Вполне живая, купленная в цветочном магазине пасхальная лилия все равно выглядела бессмысленно и невыносимо фальшиво на фоне простой мраморной плиты в изголовье могилы Рослин. Рут избавилась от обертки из фольги, но пластмассовый горшок вряд ли выиграл от этого. Пока я крутила горшок, вжимая его в еще не осевшую красную глину, остроконечные симметричные листья цветка подрагивали вверх-вниз над лаконичной надписью могильной плиты – имя, фамилия, даты рождения и смерти – и в конце концов хором свесились влево, будто под хмельком.
– Господи, – сказала я. – Эта наша лилия какая-то… ну, не знаю. Банальная.
– Согласна, – ответила Рут. – Но ведь важно внимание. Мотив поступка – вот что имеет значение. Ничего, – быстро добавила она, – все равно украдут, еще до воскресенья.
– Как это?! – Подобное кощунство мне в голову не приходило.
– Так уж повелось. Разве что кладбищенские обычаи существенно изменились с тех пор, как мы с матерью носили цветы на могилу отцу. Кто-нибудь да пристроит цветочек на могилу своего родного и любимого. – Она коротко хохотнула. – Как будто Богу сверху не видно!
Мы еще постояли в густеющих сумерках, убивая время до начала вечерни.
– В Рождество мама делает три венка, – сказала Рут. – По одному на каждую половину двойных входных дверей и третий папе на могилу. Целый день трудится. Рид всегда восхищался этим трогательным жестом. Однажды я предупредила, чтобы не вздумал умирать – в надежде, что я стану мастерить венки на его могилу. – Переждав мой смех, она спросила: – А ты стала бы -для Скотти?
– Нет, – заверила я в ответ.
– Ты когда-нибудь думаешь… – Рут запнулась.
– О чем?
– Когда мы с Ридом ссоримся, он, бывает, спрашивает: «Ты вообще-то любишь меня, Рут?» И знаешь, вопрос-то, оказывается, не так прост. Страшный, в сущности, вопрос. Один из тех, что призывают срочно осенить себя крестным знамением, как будто слова, произнесенные вслух, могут сбыться. Но по правде говоря, я иногда смотрю на него и задаюсь тем же вопросом. Люблю ли я Рида? И меня это пугает.
– Вопрос? Или ответ?
– И то и другое. – Если Рут и хотела услышать мои признания, то дожидаться их не стала. – Пора, – сказала, глянув на часы.
А я ответила бы – да. Я тоже иногда спрашиваю себя, люблю ли я Скотти.
Я забыла, когда последний раз присутствовала на вечерне. Служба показалась мне приглушенной, чуточку смазанной, как краски оконных витражей, которым не хватает дневного света. Я не единожды слышала библейские отрывки, молитвы, псалмы, но в тот вечер, без воскресно-утреннего нытья детей, без ерзанья любителей гольфа, мечтающих поскорее слиться со своими клюшками, слова обретали более глубокий, благоговейный смысл, напряжение, значимость. С последним аккордом гимна я потянулась за сумочкой, но Рут остановила меня, прижав мою ладонь своей к скамье. Два священника в сопровождении служек плавно, бесшумно, степенно обошли ризницу и алтарь. Не обращая внимания на трех других, каждый исполнял возложенную на него задачу: вынимал свечи, сворачивал белоснежные накидки, сдвигал подушечки для преклонения колен в одну сторону, закрывал врата. С медного креста над алтарем и деревянного распятия под аналоем были так же неспешно, торжественно сняты и убраны прозрачные пурпурные великопостные покровы. Наконец, святые отцы и их юные помощники сняли собственные одеяния – богато расшитые у священников, чисто белые у мальчиков. Алтарь и его служители смиренно освободились от всех внешних атрибутов. Каждый жест совершался в глубочайшей, мертвой тишине, и с последним коленопреклонением участников действа верхнее освещение погасло. Алтарь погрузился в неожиданную, театрально-эффектную темноту. Безмолвная торжественность и символизм разоблачения алтаря обожгли слезами мои глаза. На лице недвижно следившей за сценой Рут были написаны покой и безмятежное ожидание.