Мигель Бонфуа
НАСЛЕДИЕ
Посвящается Сельве.
Ты единственная знаешь, что было дальше.
Те, кто не помнят прошлого, обречены на его повторение.
Джордж Сантаяна
Книга написана на вилле Медичи в 2018–2019 годах
Лазар
Когда новость о Первой мировой войне достигла Чили, Лазар Лонсонье читал, лежа в ванне. Живя в двенадцати тысячах километров от родины отца, он усвоил привычку листать французскую газету, нежась в воде с добавлением лимонных корок, и позже, когда он вернулся с фронта с половиной легкого, потеряв двоих братьев в окопах у Марны, аромат цитрусовых неотвратимо связывался в его сознании с запахом пороха.
Как гласила семейная история, отец Лазара когда-то сбежал из Франции с тридцатью франками в одном кармане и отростком виноградной лозы в другом. Он был рожден в Лон-ле-Сонье, на склонах Юры, где на протяжении четырех поколений его семья держала виноградник площадью шесть гектаров, но однажды поразившая растения филлоксера иссушила лозу и привела его к банкротству. За несколько месяцев на склоне горы остались только мертвые корни в яблоневых садах и дикорастущие травы, из которых винодел готовил навевающий грусть абсент. Этот край известняка и злаков, сморчков и грецких орехов он покинул на железном корабле, который отправился из Гавра в Калифорнию. Панамский канал тогда еще не был открыт, и судам приходилось огибать Южную Америку. Путешествие длилось сорок дней на борту парусника, где двести человек, скучившиеся в трюмах, заполненных клетками с птицами, трубили в фанфары так громогласно, что до самых берегов Патагонии наш герой не мог сомкнуть глаз.
Однажды вечером, блуждая, как сомнамбула, между койками, он увидел в тени сидящую на ротанговом стуле старуху с унизанными браслетами руками, желтыми губами и татуированными звездами на лбу. Женщина знаком велела ему подойти.
— Не можешь заснуть? — спросила она.
Старуха вынула из-за корсажа маленький зеленый камушек чуть больше агатовой бусины, изрытый крошечными блестящими углублениями, и сказала:
— Три франка.
Страдающий бессонницей пассажир заплатил, и женщина зажгла камень на черепаховом панцире, которым поводила у него под носом. Дым так резко ударил виноделу в голову, что ему почудилось, будто он потерял сознание. Он проспал сорок семь часов крепким и глубоким сном, и ему снились золотые лозы, между которыми сновали какие-то морские существа. Пробудившись, он извергнул все содержимое желудка и не мог встать с кровати, поскольку тело казалось невыносимо тяжелым. Он никогда так и не понял, случилось ли это из-за дыма, накуренного старой цыганкой, или из-за вонючих клеток с птицами, но, пока пересекали Магелланов пролив с его ледяными соборами, он погрузился в бредовую лихорадку и галлюцинировал, видя, как кожа покрывается серыми пятнами и рассыпается пеплом. Опытному капитану с наметанным глазом потребовалось лишь взглянуть на него, чтобы догадаться об опасности эпидемии.
— Брюшной тиф, — заключил он. — Высадим этого пассажира в ближайшем порту.
Так отец Лазара в разгар войны на Тихом океане очутился в Вальпараисо, в Чили — стране, которую не мог найти на карте и из языка которой не знал ни слова. По прибытии он встал в длинную очередь, выстроившуюся вдоль рыбного амбара перед таможенным постом. Он заметил, что, прежде чем поставить печать в документах, сотрудник иммиграционной службы задает каждому пассажиру два вопроса, и рассудил, что первый должен касаться исходного пункта путешествия, а второй, по логике вещей, места назначения. Когда подошла его очередь, служащий, не поднимая на него глаз, спросил:
— Nombre?[1]
Не понимая по-испански, но в убеждении, что догадался о существе вопроса, француз без колебаний ответил:
— Лон-ле-Сонье.
На лице чиновника не отразилось ничего. Усталым жестом он медленно вывел в нужной графе: «Лонсонье».
— Fecha de nacimiento?[2]
Путешественник ответил:
— Калифорния.
Служащий пожал плечами, написал какое-то число и протянул прибывшему бумагу. С этой минуты человек, оставивший виноградники Юры, был заново окрещен Лонсонье и получил вторую дату рождения — двадцать первого мая, день приезда в Чили. В течение последующего столетия он никогда не предпринимал поездки на север, его пугала пустыня Атакама, так же как и колдовство шаманов, лишь порой при виде холмов в предгорьях Кордильер он говаривал: «Чили всегда напоминает мне о Калифорнии».