В течение нескольких месяцев вновь прибывшие одевались как gauchos[26], пили чай мате через смастеренную своими руками трубочку bombilla, учились нарезать мясо для приготовления асадо по креольскому рецепту. Построили будку для карабинеров, маленькую конюшню и рынок, где порой продавали пироги с яблоками в меду. Увенчали строительство колонии сооружением здания школы, в котором отвели отдельное крыло для изучения Пятикнижия Моисея. Времена года в этих краях были противоположны европейским сезонам и тянулись медленно, горы отличались от упоминавшихся в еврейских легендах, и ход жизни этого нового народа не знал поспешности миграции. В начале двадцатого столетия колония Карлос-Казарес растянулась на сорок гектаров и насчитывала больше пятисот жителей. Почва была вскопана, засажена топинамбуром и капустой, фасолью и шпинатом, и черные овцы разбредались по многочисленным зеленым полям на берегах большой лагуны под названием Альгарробо.
Яков, раввин колонии, поселился в доме на главной площади вместе с Полиной, Аидой и Бернардо. Теперь он был сухим молчаливым стариком, похожим на плод рожкового дерева, с седой бородой, пергаментной кожей на руках, и одинаково живо, но без воодушевления пахал землю и читал псалмы. Он хотел сделать Бернардо следующим раввином, но двенадцатилетний сын не желал учиться, не читал Талмуда и с прохладцей относился к шаббату. Мальчик перестал посещать синагогу и забросил изучение идиша ради испанского. Однако в тринадцать лет, как требовала традиция, он прошел обряд бар-мицвы, произнес необходимые фразы, прочитал речитативом отрывок из священного текста, но эти религиозные обряды были единственными жертвами, на которые он согласился ради отца.
Бернардо отвернулся от строгих правил своих предков и не чувствовал себя обремененным никакой миссией. Время неизбежно поколебало старые нравы, и однажды ноябрьской субботой Бернардо воспользовался тем, что все читали молитву в синагоге, проник в пекарню и объелся хлеба до тошноты. Яков был возмущен этим двойным преступлением и испытывал такой стыд за сына, что вознамерился выставить его на всеобщий позор, привязав к дереву на деревенской площади с дощечкой на груди, где было написано: «Я ел во время шаббата».
В тот же день пятнадцатилетний Бернардо решил покинуть Карлос-Касарес и уехать в столицу Чили Сантьяго, где и прожил до самой смерти, не отказываясь от аргентинского гражданства. Он сразу же приобрел популярность среди маленькой еврейской общины в Сантьяго, в этой компактной галактике, крепко спаянной, как менора, пронизанной здоровыми и прозрачными связями. Вскоре Бернардо влюбился в одну комедиантку, дочь еврейских иммигрантов, с которой познакомился на представлении в Городском театре, маленькую, худощавую, с большими голубыми глазами. Через несколько месяцев они сочетались браком в синагоге Бикур-Холим, построенной на юге проспекта Мотта. Молодожены сняли крошечную квартиру с единственным окном, выходящим на площадь, в районе Чакра-Вальпараисо, на востоке Сантьяго, на последнем этаже жилого дома, окруженного безлиственными деревьями.
Двадцать первого августа, через тридцать лет после бегства его отца из России, проснувшись от послеобеденного сна, Бернардо стал свидетелем взлета с чилийского аэродрома биплана «Сосед», управляемого французом Сезаром Копеттой Броссио. Авиатор снарядил летательный аппарат всего за неделю. Человек начал осваивать небо. Зрелище произвело на Бернардо необычайное впечатление: подобная демонстрация технического прогресса так поразила его, что он решил посвятить себя этой профессии.