К пятидесяти одному году Лазар Лонсонье приобрел завидную выносливость и вошедшее в поговорку изящество, носил только новые мокасины, твидовый пиджак в клетку, брызгался духами по английской моде и смазывал бороду маслом, чтобы удержать уходящую молодость. Легкий артрит вынуждал его опираться на трость с загнутой рукояткой и всегда носить в кармане глазные капли, но пыл и дисциплина, которые он привык вкладывать в работу, продиктовали его манерам подспудное бунтарство, характерное для человека, не желающего стареть. Лазар написал завещание на французском языке, который в семье больше не использовали, лишь искусственно поддерживали, и передал управление фабрикой Эктору Бракамонте. Помощник, помня обстоятельства своего появления здесь, почувствовал себя так, словно судьба вознесла его во второй раз.
Тереза находилась тогда в расцвете своей красоты. Ей было сорок четыре года, и ее окситанская внешность, очаровательная и приветливая, пробуждала в людях доброту и доверие. Хотя она и имела хрупкий вид увядшего цветка, но принадлежала к тому типу женщин, которые благодаря плавности черт и правильности форм с годами сохраняют очарование юности.
Между тем в сердце ее жила постоянная тоска. Она не получала вестей от Марго в течение нескольких месяцев и с глухим нетерпением ждала перемирия. Познав и свет, и мрак, Тереза смирилась с тем, что живет в воинственный век, но не допускала мысли, что больше не увидит своего единственного ребенка. В ожидании дочери она ставила в комнате Марго магнолии для аромата, меняла постельное белье, стирала пыль с книг по авиации и зажигала голубые свечи, надеясь ускорить ее возвращение. Она не ведала ни минуты покоя и должна была признать, что призрачное присутствие Хельмута Дрихмана отвлекает ее от этой муки. Его глубокое одиночество, хождение туда-сюда из гостиной в вольер, странный взгляд, которым он смотрел на воду, бегущую из маленького фонтана, молчаливые поиски зернышек кукурузы в гнездах заставляли женщину думать, что он молодой орнитолог, разделяющий с ней ее страсть к пернатым.
— У него тоже душа лежит к птицам, — сказала она однажды Лазару.
Тереза была так тронута этим мальчиком, явившимся с неба, что расставила в саду миски со смесью кедровых орехов, злаков и яичной вермишели, чтобы он мог протягивать обитателям вольера через прутья решетки утешение на открытой ладони. Однажды увидев, как он выворачивает руку, чтобы накормить воробьев, она открыла для него дверь птичника.
— Можешь остаться там, если хочешь.
Хельмут Дрихман встал у подножия маленького фонтана и, наклонив жестяное ведро, наполнил его водой. Так он поселился в вольере, снабжая водой траншеи своей памяти, до того утра, когда в Европе объявили мир и Марго Лонсонье смогла вернуться домой.
В июне Марго внезапно появилась в доме на улице Санто-Доминго. Она постарела, как камень, стала серой, огрубевшей и опустошенной, была обвешана мертвыми звездами и страдала от ломоты в шее, которая не проходила четыре года. Тереза вскапывала в огороде землю, когда на крыльце возникла руина женщины. Мать сотню раз представляла крушение самолета дочери где-нибудь над Ла-Маншем, но ужаснулась при виде девушки с синими кругами под глазами, мертвенным ртом и бледным нервным лицом, в чьих изнуренных чертах запечатлелись многолетний недосып, безбытность и привычка к унижению.
— Cristo santo![29] — воскликнула она. — Что сделала с то бой жизнь!
До самой смерти Марго сохраняла смутные воспоминания о своем возвращении, но отчетливо запомнила, как вошел в ее жизнь Хельмут Дрихман, сидевший посреди вольера. Разглядев его через прутья решетки, она пересекла сад. Девушка не заметила ни его печали, ни смятения, ни одиночества, один только знак «Мертвая голова», который воскресил в ней все страдания войны.
— Pucha! — возмутилась она. — Здесь принимают немца?!
Хельмут Дрихман с учтивостью встал и оказался на голову выше нее. В ней тотчас же закипел гнев, и Марго хотелось наброситься на него с кулаками, назвать нацистом, но она взяла себя в руки, замолчала и продолжала молчать в течение девяти месяцев, до того дня, когда впервые произнесла имя своего сына.
Хотя она старалась вернуться к нормальному существованию, каждый раз при мыслях об Англии Марго одолевали воспоминания об Иларио. Смутные картины, где смешивались тревоги военных лет и общая радость, сталкивались в ее голове, и она лелеяла химерическую надежду на появление неведомого гонца, который принесет ей чудесную новость, что ее друг жив. В Сантьяго Марго какое-то время работала с летчиками, но затем поставила прежний талант на службу показухе и пропаганде, демонстрировала прикрепленные к хвосту самолетов баннеры или сбрасывала на город рекламные листовки, которые заполняли улицы морем бумаги. Возвращение к обычным вещам, к спокойствию, развлечениям большого города было таким гладким, что ее одолевала головокружительная тоска, и самое щедрое внимание семьи не сумело исцелить ее от хандры. Один только Лазар понимал, что она чувствует, поскольку тридцать лет назад пережил то же самое, и именно он робко посоветовал дочери: