Молодой человек замотал вокруг талии полотенце и с газетой в руках спустился в гостиную. Перед собравшейся семьей, в пропитанной густым ароматом цитруса комнате он поднял кулак и объявил:
— Я отправляюсь сражаться за Францию.
В те времена еще живы были воспоминания о Тихоокеанской войне[7]. Вопрос о провинциях Такна и Арика, отвоеванных Чили у Перу, спровоцировал новые пограничные столкновения. Перуанские военные обучались во Франции, чилийские в Германии, и для отпрыска европейских иммигрантов, рожденного на склонах Кордильер, было несложно провести параллель между Такна-Арикийским конфликтом и разногласиями по поводу Эльзаса и Лотарингии. Три брата Лонсонье — Лазар, Робер и Шарль — разложили на столе совершенно незнакомую им карту Франции и принялись кропотливо изучать расположение воинских частей, пребывая в убеждении, что их дядя Мишель Рене уже сражается на полях Аргона. Они запретили ставить в гостиной пластинки Вагнера и со стаканами виноградной водки писко в руках при свете лампы забавлялись тем, что перечисляли реки, долины, города и деревушки. За несколько дней молодые люди покрыли карту цветными кнопками, портновскими булавками и маленькими бумажными флажками. Прислуга в недоумении наблюдала за этой пантомимой, подчиняясь приказу не накрывать на стол, пока там лежит карта, и никто в доме не понимал, как можно воевать за страну, в которой никогда не жил.
Однако в Сантьяго война отозвалась, как призыв соседа о помощи, и скоро стала главной темой любых разговоров. Внезапно новая свобода — свобода выбора, свобода родины — появилась повсюду, утверждая свое присутствие и славу. На стенах консульства и посольства вывесили объявления о всеобщей мобилизации и сборе средств. Спешно выходили специальные выпуски газет, и девушки, говорившие только по-испански, изготавливали коробки шоколада в форме фуражек. Один французский аристократ, осевший в Чили, выделил миссии три тысячи песо для поощрения первого франко-чилийского солдата, который будет награжден за боевые заслуги. На главных бульварах стихийно возникали шествия, и корабли начали наводняться новобранцами, сыновьями или внуками переселенцев, которые с решительными лицами, вещмешками и амулетами из чешуи карпа отправлялись пополнять войска.
Зрелище было таким притягательным, таким торжественным, что три брата Лонсонье не могли противиться горячему желанию поучаствовать в этом массовом подъеме, порожденном грандиозными историческими событиями. В октябре на проспекте Аламеда в Сантьяго четырехтысячная толпа провожала их вместе с другими восемьюстами чилийскими французами на вокзал Мапочо, откуда они направлялись в Вальпараисо, где должны были сесть на корабль до Франции. Мессу отслужили в церкви Сан-Висенте-де-Пауль между улицами Восемнадцатого Сентября и Сан-Игнасио, и группа военных зычно исполнила под трехцветным флагом «Марсельезу». Как говорили позже, новобранцев было так много, что к северному экспрессу потребовалось присоединить дополнительные вагоны, а некоторые опоздавшие на поезд молодые добровольцы четыре дня пешком перебирались через заснеженные в это время года Анды, чтобы успеть на корабль, отплывавший в Буэнос-Айрес.
Плавание было долгим. Океан одновременно внушал Лазару страх и восхищение. Робер весь день читал в своей каюте, Шарль тренировался на палубе, а Лазар расхаживал среди новобранцев и курил, прислушиваясь к разговорам. По утрам они запевали военные песни и героические марши, но по вечерам, с наступлением темноты, садились в круг и толковали о всяких жуткостях: что на фронте мертвые птицы падают с неба дождем, что из-за черной лихорадки в животе заводятся улитки, что немцы безжалостно вырезают инициалы на коже пленных, что появились сообщения о болезнях, исчезнувших еще во времена барона де Пуанти, то есть в начале XVIII века. Лазар снова мысленно представлял Францию как несбыточную мечту, эфемерный замок, построенный из рассказов, и когда в конце сорокадневного путешествия он различил ее берег, то обнаружил, что ему как-то не приходило в голову, будто эта страна существует на самом деле.
Прежде чем сойти с корабля, он надел бархатные брюки в рубчик, мокасины на тонкой подошве и кофту с витым узором, перешедшую к нему по наследству от отца. Облачившись как чилиец, Лазар вышел в порту с простодушием юноши и не без гордости солдата, которым намеревался стать. Шарль был одет как моряк — рубашка в синюю полоску и хлопковый берет с красным помпоном. Он отрастил тонкие усики, идеально симметричные, как у славных предков-галлов, которые приглаживал с помощью слюны. Робер был в рубашке с манишкой, атласных брюках, а над талией висели серебряные часы на цепочке; когда в день его гибели их обнаружат, они все еще будут показывать чилийское время.
7
Имеется в виду так называемая Война за селитру между Чили с одной стороны и Перу и Боливией с другой (1879–1884).