— В этих книгах!
Именно знахарь научил мальчика читать и писать, сначала на языке мапуче, поскольку считал его грамматику основополагающей, затем по-испански, заметив, что живой ум ребенка легко может вместить один древний и один современный язык. Иларио Да быстро научился твердо выводить буквы, с религиозным благоговением окуная в чернильницу из слоновой кости новое гусиное перо. Написав свое первое слово, он прочитал его вслух, театрально поведя рукой: «Revolución»[31], а затем заперся в своей комнате и стал многократно повторять его, капая на ковры чернилами, заполняя тетради этим пророческим существительным, которое для мальчика еще не звучало так патетически, как зазвучит позже. Эти страницы с неуклюжими гигантскими буквами Марго сохранила в маленькой красной коробке, которую поставила на стеллаж в часовне Лазара на фабрике, и она простояла там двадцать лет, пока пособники диктатуры не извлекли ее из забытья.
В двенадцать Иларио Да был таким щуплым, что, когда терял несколько граммов, казалось, что он вот-вот испарится. Не набирая веса, он стал расти с угрожающей скоростью, так что худоба, поначалу незаметная стороннему глазу, стала совершенно очевидной. В тринадцать мальчик был ростом метр шестьдесят пять и весил сорок шесть килограммов. Он стал длинным и тонким, как его страна на карте. Неуклюжие конечности с шишковатыми суставами напоминали саженцы черной смородины, и хотя Иларио Да еще далеко не повзрослел, Марго решила, что пришло время представить его прадеду.
Они выехали в Лимаче сентябрьским воскресеньем, чтобы встретиться с El Maestro. Но Этьен Ламарт не успел познакомиться с правнуком — в тот самый день он умер с трубой в руках в резиденции интенданта области во время репетиции оперы Беллини в окружении своих инструментов и двадцати учеников. В тот период он уже соблюдал режим, питался только кашами и морковью, грецкими орехами в меду и сырой рыбой и проводил дни, адаптируя либретто и слушая пластинки со знаменитыми операми. Обуреваемый жаждой приключений веселый загорелый юноша, который пересек океан с тридцатью тремя инструментами в сундуке, превратился в старика с тонкими редкими волосами и призрачным силуэтом, слегка сгорбленного из-за обыкновения наклоняться над дирижерским пюпитром и одолеваемого усталостью, заставлявшей его останавливаться на улице, чтобы ухватиться за фонарь.
В день смерти Этьен дирижировал. Вцепившись в пюпитр и размахивая палочкой, он дошел до третьего действия оперы, как вдруг услышал в груди три удара, напоминающие стук посохом по сцене. Затем внутри наступила полная тишина, бархатный занавес перед его жизнью стал опускаться, и ему показалось, будто он в первый раз исполняет произведение без знания партитуры. Маэстро не подал виду, что ему плохо, и с достоинством довел репетицию до конца, а потому никто из оркестрантов не догадался, что сердце дирижера остановилось. Наконец он рухнул на сцену. Поднялась суматоха, музыканта отнесли домой и положили на кровать в скромном алькове, тогда как улица уже полнилась слухами:
— El Maestro se está muriendo[32].
Лежа на пяти подушках, Этьен Ламарт попросил принести ему трубу. Он приложил инструмент к губам, но сморщенные бесплодные легкие смогли извлечь лишь один хриплый звук, глухую жалобу, которая внезапно открыла ему безнадежность собственного положения. Он издал последний вздох, сжал кулаки, прислушался к отдаленной мелодии и со счастливой усмешкой закрыл глаза.