— Ilario Da está vivo[36],— сообщил он. — Я видел это во сне.
Эти слова, достоверно доказывающие, что толкующая сны онейрология вовсе не лженаука, отозвались в сердце матери. Не то чтобы она верила мистическим предсказаниям machi или предрассудкам о вещих снах, но уверенность знахаря убедила ее в необходимости возродиться из пепла, чтобы вырвать сына из рук палачей. Марго отправилась в посольство Франции требовать дипломатического вмешательства, но, узнав, что Иларио Да совершил преступление и что в картонной коробке на фабрике нашли пистолет и мешочки с пулями, советники проявили нерешительность. Поэтому женщина сбросила свое хипповское пончо, прекратила ночные блуждания и снова обрела неистовство военной летчицы, которая сражалась против немецких истребителей над берегами Ла-Манша. Она билась с таким исступлением, что приобрела славу оппозиционерки, и Тереза стала бояться второго вторжения карабинеров.
К тому времени кожа у Терезы сморщилась, как у ящерицы, зубы потемнели, густые волосы поредели и стали жесткими, как иглы араукарии, а годы, проведенные в вольере, сгорбили и изогнули ее спину, как мост. Из-за сурового выражения лица она казалась старухой, похожей на усталого сокола, и на лбу запечатлелась сдержанная печаль, плод долгого опыта. Однажды в полдень, когда ей принесли цыпленка на морковной подушке, она с отвращением оттолкнула тарелку и заявила:
— Я не ем птиц.
Начиная с того дня она заупрямилась и ела только каши и раздробленную кукурузу с фарфорового блюдца. Пока никто еще не заметил, что в своем немолодом возрасте Тереза пристрастилась сосать большой палец, как будто потихоньку возвращалась в далекое детство, и немногочисленные подруги находили ее печальной, полагая причиной тоски политическую обстановку. Одна лишь Тереза, в моменты ясности ума, понимала, что медленно теряет рассудок. Солнечными утрами, когда она сидела в кресле-качалке старого Лонсонье, повернувшись в профиль к окну, ей случалось иной раз позвать внука, как будто он был в саду, а придя в себя, она разражалась идиотским смехом. Видя, что мать вязнет в трясине безумия, Марго, постоянно хлопочущая в посольстве об освобождении Иларио Да, решила дать объявление о найме сиделки.
В следующий понедельник появилась Селия Филомена в идеально отглаженной юбке, белых гольфах и с баулом, где лежала одежда на смену, а также жгуты, бинты и растворы для компрессов. Ей еще не было двадцати лет, но из-за упорства во взгляде она казалась старше. Селия Филомена привычным жестом поставила свои вещи в гостиной, как будто жила здесь всю жизнь, и осталась рядом с Терезой до ее последнего часа. Она натирала пожилую женщину эфирным маслом римской ромашки, готовила ей brazos de reina[37], который обильно поливала сгущенкой, убирала комнаты, наполняя их ароматами свежей травы, а по вечерам, прежде чем уложить спать, читала своей подопечной косноязычные тексты Иларио Да. Селия самоотверженно посвятила себя этой женщине и относилась к ней с таким почитанием, что Марго в конце концов поинтересовалась, не случалось ли им познакомиться раньше. Однако ничто, казалось, не могло помешать Терезе часами сидеть у окна и смотреть на пустой вольер в саду, еще со следами птичьей крови на решетке, таивший в себе воспоминания о лучших годах. Селия Филомена догадывалась, в чем дело, и однажды, когда Марго собиралась идти в посольство, остановила ее.
— Купите матери птицу, — посоветовала она.
И вот в дом, как когда-то ящик с совой, внесли кованую металлическую клетку, украшенную узором из искусственного мрамора, в которой сидел белый какаду высотой пятьдесят сантиметров, чей хрустальный хохолок, как у певца, исполняющего танго, вставал на голове пучками, когда включали музыку. Попугай приехал с берегов бурных рек Индонезии, и, хотя его крик напоминал загадочный язык архипелага, он испытывал к Терезе такую нежность, как будто родился поблизости от ее дома. Но появление этого великолепного существа, которое умело говорить, мурлыкать, как кошка, и хохотать, не пробудило интереса Терезы. Она по-прежнему сидела в самом дальнем углу в ротанговом кресле, всматриваясь в заброшенный сад, и все время насыпала в чашечки смесь канареечника, тыквенных семечек и очищенного овса. Затем ей вздумалось купаться в старой ванне. Громоздкий сосуд перенесли к подножию ее кровати, и Селии Филомене в течение более чем двух недель приходилось наполнять его горячей водой и тереть спину Терезе тряпкой, обмокнутой в янтарную патоку.