Иларио Да сумел рассмотреть затравленные лица молодых узников, по большей части со сломанными костями, понурые усталые головы, посиневшие связанные руки. Грязная одежда, длинные бороды, между расставленными ногами лужи слюны — эти несчастные казались частоколом из олицетворенного поражения, унижения и страдания. У некоторых были сильные ожоги, у других глубокие раны. Каждый раз при появлении надзирателя кто-нибудь, нарушая тишину, надрывно и жалобно просил:
— Agua, por favor[39].
Электрошок вызывал жажду. Через час молчания в глубине камеры послышался робкий шепот двоих заключенных. Поначалу Иларио Да подумал, что сюда проникли несколько военных, хитроумно смешались с арестантами и завели разговор, чтобы выведать сведения. Рокот беседы, поощряемой отсутствием возражений со стороны товарищей по несчастью, становился все громче, и к ней присоединился третий голос. Потом шаги в коридоре остановили диалог.
— Кто разговаривал? — спросил надзиратель.
Никто не ответил.
— Триста девяносто два, это ты?
— Нет, начальник.
— Значит, это твоя подружка.
Рядом с Триста девяносто вторым сидел юноша не старше восемнадцати лет, с длинными волосами, в разорванной рубашке, с кровоподтеками на теле. Надзиратель заставил его выйти, схватив за затылок, и закрыл за ним дверь. Не прошло и десяти минут, как раздался вопль. В камере было слышно, как парнишку били, пытали электрошоком. Несчастный безнадежно настаивал на своем алиби, повторяя одно и то же оправдание, называя имена, которые не удовлетворяли истязателей, возможно, потому что те люди были в изгнании или даже мертвы. Несколько дней спустя стало известно, что палачи применяли так называемую технику гриля, заключавшуюся в том, что тело привязывали к металлической кровати, ножки которой присоединялись к электрическим проводам, и пропускали ток через анус, между пальцами ног, под мышками, в углу глаза. Мальчик все отрицал: связь с сопротивлением, вступление в РЛД, общение с мыслящими людьми и руководителями общественных движений. Допрос длился пять часов.
Истязания сменяли одно другое в течение всего дня. Иларио Да выдержал все пытки: из честолюбия, из гордости, а может быть, потому что наконец решился свалить все на Эктора Бракамонте, хотя и опасался, что наставник осудит его с того света. Тюрьма суровым резцом прошлась по его наружности. Надменный и очаровательный молодой человек за несколько недель заточения превратился в сломленного зрелого мужчину с рублеными чертами лица. Кожа потускнела и покрылась красными пятнами, а волосы, вчера еще густые, сделались редкими и ломкими. Ни материнского огня, ни дерзкой юности отца в нем не осталось. На вилле Гримальди он был полузверем-полутрупом.
На заключенного номер триста девяносто два была возложена обязанность распределять воду в камере с помощью маленьком чашки, которую наполняли из стоящего при входе жбана. Он следовал установленному порядку, как будто соблюдая тайную иерархию узников, и наливал воду медленно, придерживая чашку за край другой рукой, чтобы расплескать как можно меньше. Обход, длился долго, и арестанты ждали своей очереди в почтительном молчании, так что слышен был каждый глоток. Напоив всех, Триста девяносто второй отдавал приказ спать. Кто-то имел право занять верхние койки, другие устраивались на двух стульях, но большинство спали вповалку, как морские котики, положив голову на колени одному товарищу, а ноги на спину другому. У всех болело тело, во рту было сухо, животы впали, и, хотя между арестантами существовала солидарность, некий союз угнетенных, каждый здесь заботился о себе самом.
На другой день надзиратели напомнили инструкции. Запрещено разговаривать, запрещено звать дежурного, запрещено жаловаться. Короче говоря, арестантам надлежало восемнадцать часов в сутки сидеть на стуле или на полу и ждать следующего допроса. Ели за тем же столом, на котором их подвергали электрошоку. С заклеенными глазами, сидя в ряд, разделившись на шесть групп, с опущенными головами, не имея права произносить ни слова, узники собирали с грязных тарелок остатки трапезы тюремщиков — косточки оливок, обглоданные куриные гости, мандаринную кожуру, куски хрящей, жеваные рисовые зерна, — все это вместе было сварено в большом котле. С того времени и до конца жизни Иларио Да во время трапезы неизменно повторял: если ты голоден, можно есть что угодно.