Тем временем Арион застонал, глаза его закатились вверх, а потом закрылись. Однако уже через мгновение он вздрогнул и подался всем корпусом вперед, прижав мешочек с травами к лицу. Неясное бормотание прекратилось.
– Сударь! – в полной растерянности повторила Мелантэ. – Сударь, вы...
Юноша поднял глаза и в изумлении уставился на нее. Окинув взглядом дом, рабов и караван, который был уже наполовину разгружен, он опустил глаза на верблюда, на котором сидел, и, высвободив ногу из седла, немного покрутил ступней.
– С вами все в порядке? – робко поинтересовалась Мелантэ.
– Кто ты? – в голосе Ариона звучало смущение.
– Мелантэ. Я дочь Ани. Сударь, вам нехорошо?
– У меня был небольшой приступ, – просто сказал он. – У меня к ним предрасположенность. Но чувствую я себя неплохо, не беспокойся.
Юноша хотел было встать, но у него подкашивались ноги, и он снова сел в седло.
– Я позову кого-нибудь, чтобы вам помогли, – поспешно сказала Мелантэ.
– Со мной все в порядке! – раздраженно воскликнул он и снова попытался подняться. Некоторое время он стоял как вкопанный, а затем медленно побрел к дому. Мелантэ пошла за ним, но, вспомнив о свитках папируса, важных документах, лежавших в переметной суме, вернулась за ними.
Когда она подошла к дому, Ариона уже увели. Отец все еще стоял во дворе и разговаривал с моряками. Она протянула ему сумку с бумагами.
– Спасибо, – сказал Ани и, бросив на дочь внимательный взгляд, обеспокоенно спросил: – Что случилось?
– У Ариона был приступ, – ответила она. В глазах девушки блестели слезы.
Грек Аполлоний недовольно фыркнул, а ауксумит[21] Эзана пожал плечами.
– По крайней мере нам не придется затаскивать его в дом. Отец пристально смотрел на дочь.
– Я думала, что люди падают, когда у них случается приступ, – дрожащим голосом сказала она.
– Такое с ним тоже бывало, – сообщил Аполлоний. – Дважды за всю дорогу из Береники. А вот такое, когда он пялится в одну точку, происходит с ним каждый день.
– Боги прокляли его, – заявил Эзана. Этот мужчина говорил с причудливым акцентом, норовя поставить ударение в начале слова.
Аполлоний что-то проворчал, выражая свое согласие.
– Мне тоже сдается, что его карают боги. Он сам говорил, что, когда у него такой приступ, ему в голову лезут воспоминания – понятное дело, неприятные.
– У всех нас есть такое, о чем бы нам не хотелось вспоминать, – медленно произнес Ани, и по угрюмому выражению, которое появилось на лице отца, Мелантэ поняла, что на него нахлынули воспоминания о смерти ее матери. – Арион сказал, что вся его семья погибла. У человека могут быть ужасные воспоминания, ниже если сам он ничего плохого отродясь не делал.
– Мне это не нравится, – заявил Аполлоний, бросив на отца недовольный взгляд.
– Не думаю, что Ариону самому это нравится, – мягко ответил Ани.
– А эти его слова, когда он кричит: «Он еще жив!» От них у меня мурашки по коже бегают, а по ночам кошмары снятся. О ком это он? И почему это так ужасно? Но Арион не хочет отвечать на вопросы – ты заметил? – ни об этом, ни о чем другом. Мне кажется, что он все-таки совершил какое-то жуткое преступление в прошлом. Вот теперь боги и карают его...
– А я думаю, что у него болезнь мозга, – резко перебил его Ани, – которую мальчик мужественно переносит. К тому же нет ничего странного в том, что человек не хочет говорить о своем прошлом, если считает его постыдным. Что с тобой, птичка моя?
Мелантэ почувствовала, как по ее щекам потекли горячие слезы. Там, на рыночной площади, Арион выглядел как бог, когда разговаривал с Аристодемом. Теперь же нестерпимо страшно было видеть, как он бормочет что-то непонятное, уставившись невидящим взором в одну точку. Все его величие вмиг исчезло!
– Тебе жаль его? – мягко спросил отец.
Она кивнула. Ей действительно было жаль Ариона, и эта жалость затмила что-то такое, что она сама не смогла бы объяснить, но с чем бы ей было очень горько расставаться.
Отец обнял дочь за плечи и поцеловал в голову.
– Моя милая девочка, мне тоже его жаль. Да защитит Изида моих детей от таких страданий! Но мы уже у берега реки, и теперь все должно пойти лучше.
ГЛАВА 6
Проснувшись на следующее утро, Цезарион еще долго лежал в постели, прислушиваясь к звукам в доме. Где-то совсем рядом разговаривали две женщины, они болтали на египетском диалекте и время от времени смеялись. Было слышно, как поливают сад, – вода с плеском выливалась из ведер на зелень, растущую на внутреннем дворе в горшках из обожженной глины. Цезарион не ожидал, что усадьба Ани окажется такой большой. Она находилась за чертой города и представляла собой беспорядочное скопление низких строений, вокруг которых росли финиковые пальмы. Здесь также располагались загоны для животных, хозяйственные постройки, служившие складами, мастерские для производства тканей, пруды, где вымачивали лен, и сараи, и которых его просушивали. Ани содержал около десятка рабов. Кроме этого, он нанимал людей для работы в мастерских и на полях. Эти наемные работники, казалось, были его крепостными. Однако же они не могли быть его крепостными в полном смысле этого слова, поскольку земля принадлежала царскому дому, а выращивание льна было монополией государства. Несмотря на это, работники Ани, судя по их поведению, считали его хозяином, который стоит на целый порядок выше них.
В какой-то мере Цезарион почувствовал облегчение от того, что все-таки Ани оказался не простым погонщиком верблюдов. Возможно, с точки зрения жителя Александрии его и нельзя было назвать богатым, но в Коптосе он, несомненно, считался влиятельным человеком, которого, помимо всего прочего, еще и любили. Цезарион это сразу понял по тому теплому приему, который оказали Ани по возвращении из поездки.
Странные люди. Цезариону вспомнилось, как Ани обнимался со своей дочерью, женой и сыновьями, как он обменивался с соседями рукопожатиями и дружескими похлопываниями по спине. Египтяне так часто касались друг друга, что это казалось, конечно, вульгарным и достойным презрения, но в то же время в их отношениях было что-то нежное и теплое. Арион не хотел признаваться, но он чувствовал себя... каким-то изгоем, что, естественно, было очень глупо, поскольку он не испытывал ни малейшего желания, чтобы его обнимал кто-то из этих людей. Он мечтал об одном: побыстрее покинуть их и оказаться в родном городе.
Юноша стал размышлять над тем, как бы он мог поступить в ближайшее время. Они уже вернулись к реке; рана в боку заживает; Ани обещал, что сегодня позовет доктора, чтобы тот снял швы. Значит, совсем скоро он распрощается с Ани, продаст фибулу и своим ходом направится в Александрию... Только вот... слишком уж многим он обязан Ани. Если в Беренике, имея тридцать драхм, он мог расплатиться с ним, то сейчас неизвестно, сможет ли даже сотня драхм покрыть его долг. Петас, хламида, кроме этого – вода, пропитание и верблюды. Во время последнего, долгого и мучительного путешествия у него каждый день случались приступы; дважды он приходил в себя, лежа в пыли под палящим солнцем и чувствуя боль во всем теле. Ани заботливо вытирал его лицо, в то время как Менхес, Имутес и те два моряка – Аполлоний и Эзана – ворчали, что он, мол, нечист и приносит несчастье, что нужно бросить его подыхать на дороге...
Он слишком многим обязан Ани, и это в какой-то степени пугало Цезариона. Юноша уже настолько втянулся в дела египтянина, что они отвлекли его от мыслей о собственной миссии, которую, как считал Цезарион, он должен выполнить, будучи царем. Это было похоже на то, как древко копья, забытое когда-то в саду, вдруг нашлось, но уже обвитое побегами фасоли.
21
Житель Ауксумского царства со столицей в городе Ауксумы – древней столице Абиссинии (совр. Эфиопия)