23 января
Песчанка наша! Ночью дивизия овладела ею. Был свидетелем встречи с населением. Неописуемой была эта встреча. Люди обнимались, целовали бойцов, целовали стены своих разрушенных хат.
31 января
Сталинград. Бесконечной вереницей плетется колонна военнопленных гитлеровцев. Солдаты идут, обмотанные тряпьем, на ногах что-то навернуто, они идут понуро, жалкие, грязные, перезябшие. Из колонны выходит один, обращается к нашему бойцу-конвоиру, обращается по-русски:
— А работа у вас будет?
— Да, найдется, — отвечает боец. — Для вас подходящая работенка будет. Вот, — показывает боец на груду кирпичей вместо Сталинграда, — вот ваша работа…
— О, я, я, да, да, — понимающе кивает головой пленный.
— Ну вот и хорошо. Поняли, значит, друг друга, — лукаво говорит наш боец.
На пленных смотрит сталинградская старуха. Ей лет 70. Все лицо исполосовано морщинами. Меж дряблых щек и морщинистого лба едва поблескивают маленькие глазки, удивительно живые и пронзительные. Время от времени старуха замечает, да так, чтобы ее слышали в колонне:
— Брось одеяло-то, ты, долговязый… Эка, жадность-то! Уж не мое ли? Дай-ка глянуть… Ведь зачем оно тебе? В могилу, рази, тащишь?..
— Не в могилу, бабушка, а в плен, — поясняет конвойный.
Но старая недоумевает:
— Разве их не убьют?
— Нет, — отвечает боец.
— Ну, да бог им судья. Пущай уж живут, коли сдалися. Но што они, сынок, тут творили! Што творили!.. Не приведи господи!
Между тем бесконечная рваная пестрая толпа когда-то непобедимых идет и идет. Старуха продолжает ворчать. Однако без прежней уж злости, простодушно:
— Вот бы их такими самому Хитлиру показать… Нечистая он сила, до какого сраму людей своих довел!.. А вон, глянь на того, сопливого, штаны поддерживает, несчастный… пуговица, знать, оторвалась. Господи, господи, мать небось у него есть где-то, ждет…
Колонне не видать конца. Она движется, движется, извиваясь меж развалин, как огромная пестрая змея. Сталинградская старуха продолжает:
— Сам, сказывают, Паулюс сдался в плен-то. Так, што ли, сынок? — спрашивает она теперь уже меня. Я отвечаю утвердительно и сообщаю, что только вчера еще Гитлер присвоил ему звание фельдмаршала. Старуха минуту думает, потом решительно заключает:
— Должно, тоже для поддержки штанов…
2 ноября
В вихре, в грохоте сражений приближается к концу 1943 год. Позади Курская дуга, а я не писал ни строчки в эту тетрадь. Все время забирает «Советский богатырь»[9]. И вот мы уже за Днепром, где-то возле Знаменки.
У меня страшное горе. Получено письмо, которое я долго ждал и которого очень боялся в душе:
«Уважаемый товарищ Алексеев!
Выполняя вашу просьбу, с глубоким прискорбием извещаем, что Ваш брат Алексеев Алексей Николаевич погиб от разрыва мины 4 сентября с/г и похоронен около дер. Леоново Ельнянского района Смоленской области. Тов. Алексеев, вражеская мина вывела из наших рядов моего подразделения лучшего друга, товарища и командира. Весь личный состав моего подразделения и другие его сослуживцы чтут память погибшего Алексеева Алексея и долгие годы будут держать его светлую память в своих сердцах.
С приветом — капитан Ветров.
8.10.1943 г.».
(Много позже пытался я написать стихотворение, посвященное брату Алексею, но почему-то так и не осилил его. Сохранилось в другом блокноте только его начало:
Вот она, жизнь… Милый, родной мой брат! Плакать-то мне нет времени… Я тебя никогда больше не увижу. Да увидят ли и меня наши родные — ведь эта беспощадная борьба продолжается, пожирая все новые и новые жизни.
4 ноября
На нашем фронте затишье, но чувствуется, что это ненадолго. Некоторые мои товарищи едут в тыл на учебу. Жалко расставаться с ними и грустно. А когда же я поеду?..
Стоит противная погода. Дует ветер, лицо сечет холодный дождь. Кругом темно, как в могиле. Многих мучает насморк. Где-то в этой мокрой липкой пучине ревет бомбардировщик. Не сиделось ему на аэродроме…
6 ноября
Взят Киев!!!
9
«Советский богатырь» — дивизионная газета, куда я был назначен заместителем редактора в июле 1943 года. Подробно я рассказал об этой газете в документальной повести «Дивизионка».