Количество детей было уже давно в явном и вопиющем противоречии с достатками семьи, что давало веские основания мужичкам упрекать Пустынина:
— И куда ты только их плодишь, Илларион? Ведь не прокормить тебе такую ораву. Остановился бы, что ли?
На это Илларион вполне серьезно отвечал:
— А что я могу поделать? Ночи длинные, гасу[13] нет…
Мужички безнадежно махали на него рукой.
Между тем Илларион Игнатьевич сообщал им если и правду, то далеко не всю: глубоко в сердце своем он прятал заветную мысль о сыне, который был бы для него верным помощником и кормильцем в старости. Но, как на грех, рождались одни дочери, и это было настоящим бедствием для Иллариона: по тогдашним законам наделы распределялись только между человеческими существами мужского пола. На девчат же не давалось ни единого вершка, в полном соответствии с пословицей: «Курица не птица, баба не человек». После всего сказанного уже нетрудно представить, как велика была радость Иллариона, когда бабка Спиридониха, известная на деревне повитуха, предварительно изгнав из хаты все многочисленное население Пустыниных, за исключением Илларионовой супруги, у которой начались девятые по счету родовые схватки (двух дочерей Пустынины похоронили), появилась наконец на крыльце и, торжественно-грозная, объявила:
— Бог дал тебе сына, Илларион! Поди к ней, зовет…
Илларион вбежал в избу и, пьяный от счастья, надолго утопил в своей бородище потное, усталое, умиротворенное лицо жены со следами только что пережитого гордого страдания. А где-то рядом, у нее под мышкой, лежало что-то крохотное и крикливое, странно похожее на красного паучка, шевелившего одновременно всеми своими конечностями.
Так появился на свет божий Федор Илларионович Пустынин.
Вернувшись с войны еще летом семнадцатого года, Илларион Игнатьевич круто взялся за дело и за пять-шесть лет поправил свое хозяйство. После этого он полностью освободил сына от всяких домашних и полевых работ.
— Федяшка должен учиться, — строго внушал Пустынин-старший дочерям, возложив на них почти все хозяйственные заботы. Поэтому дочери время от времени роптали, заявляя, что их брат бездельничает и даже в страдное время целый день пропадает на речке. Однако Илларион Игнатьевич был непреклонен и нередко охлаждал гнев Федяшкиных сестер чересседельником, который всегда был у него под рукой.
Наблюдая за экзекуцией со стороны, Пустынин-младший весело хохотал.
— Что, съели? — ехидно спрашивал он.
Учился, однако, Федор прилежно и более чем успешно закончил в своем селе школу крестьянской молодежи. Отец поднатужился, купил ему справную одежонку и определил на рабфак. Федя и его окончил. Года три или четыре он проработал учителем в родном селе. Его отец к тому времени занимал пост председателя сельского Совета и был достаточно известным человеком не только в районе, но даже и в области. Так что для Иллариона Игнатьевича не составило особых трудов отвезти сына в большой город на Волге, где Федор сдал экзамены на исторический факультет государственного университета. В университете он был первым студентом, получал стипендию, и это было неплохим добавлением к сумме, ежемесячно высылаемой отцом. Тратил он деньги большей частью на книги и лишь изредка на билеты в кино или театр.
Университет Федор окончил, когда ему было уже за тридцать. К этим годам в его сердце успела ворваться не одна любовная буря, но ни одна из них и не задерживалась там надолго. И только Любаша… Лишь ей, без каких бы то ни было усилий с ее стороны, на зависть подругам, удалось свить крепкое гнездышко в сердце Федора. И они уже планировали даже, что поженятся тотчас же, как только будет подписан приказ о зачислении Пустынина в аспирантуру университета.
Приказ был подписан, но Федор Илларионович уже рассудил, что жениться ему пока что рановато: необходимо сначала завершить образование. Поэтому не следует торопиться в загс. Он так и сказал ей:
— Подождем немного, Любаша.
— Но я… я не могу без тебя, Федя, — сказала она.