Спала я крепко, а когда проснулась, в Хамаре было утро – такое же яркое, как предыдущее. Я погуляла с собакой и с наслаждением позавтракала в столовой отеля вместе с тремя остальными постояльцами, – взяла яичницу, фрукты и йогурт и все смотрела в окно на снег и белые холмы на горизонте. Я пила горячий кофе с горячим молоком и читала газеты, доливала кофе, доливала молока и разворачивала другие газеты, растягивала утро. На выходные я никаких дел не наметила, и следующий номер «На сцене» обдумывать пока не требовалось.
Когда я возвращалась на дачу Ларса в лесу, зная, что впереди выходные, когда ехала по почти свободной дороге, мимо белых сугробов, под ярким солнцем, я думала: «Надо же, я дожила до этого».
Антон Виндскев умер, и его многочисленные вещи осиротели. Фиолетовые сапоги Антона тосковали по нему, тосковали все его странные шляпы, которые никто, кроме него, носить не мог. Клара утешала и фиолетовые сапоги, и рыбацкую шляпу, и одежду Антона, и все остальные вещи в его квартире, но они оставались безутешными.
Похоронить Антона планировали в Норвегии, и поэтому одним холодным, печальным февральским днем Клара вернулась домой. На похороны мы пошли вместе. «Это генеральная репетиция наших собственных похорон», – сказала она и погрустнела оттого, что лишь одной из нас суждено побывать на похоронах подруги, а ведь вместе было бы намного веселей. Но такова уж жизнь, точнее говоря, смерть. Клара говорила, что старается освоить искусство утраты. Что если уж этого все равно не избежать, то будем переживать утрату стильно, а киснуть не станем. Клара подсчитала все, что ей довелось потерять за последнее время, невероятно, как она вообще все запомнила – ключи, бумажники, косметички, мобильники, сережки, цепочки, запонки своего покойного отца, квартиры, дачи, кошки, а теперь еще и Антон Виндскев. Уже в этот день, день похорон, она потеряла карточку «Виза», слуховой аппарат и очки, так что Клара не могла ни текста псалмов разобрать, ни речи послушать. Клара осваивала искусство утраты, училась терять стильно и не киснуть, стараясь не испортить сегодняшний день переживаниями об утратах дня вчерашнего и страхом перед возможными потерями дня грядущего, старалась брать пример с полевой лилии и небесных птиц[10], которые послушно повинуются настоящему, собирала радостные мгновения, чтобы те согревали ее в тяжелые времена.
Мне позвонил Борд. Он спросил, где я, потому что я недавно упоминала, что собираюсь в Сан-Себастьян. Я сказала, что я в лесу, на даче у Ларса.
«Значит, ты в Норвегии?» – Борд как-то натянуто усмехнулся.
Ему звонила Астрид. В отцовском сейфе они обнаружили конверт, на котором было написано, что вскрыть его следует в присутствии всех четверых детей. Борд думал, будто я уже в Сан-Себастьяне, – так он сказал, – но я, получается, еще здесь. Я у Ларса на даче, а значит, смогу приехать на Бротевейен на следующий день, к восьми?
«Да, смогу».
По его словам, Астрид боялась, что содержание конверта как-то связано со мной. Что в письме, которое отец там запечатал и которое следует открыть в присутствии всех его детей, говорится обо мне. Ее страхи я понимала, но думала, что она ошибается.
Борд предположил, что, может, во время войны отец убил кого-то и признался об этом в письме. Такую вероятность мы и прежде обсуждали. Мне казалось, будто в детстве я слышала, что отец убил ребенка, сбил, когда ехал на машине, но позже решила, что речь наверняка шла лишь о незначительных травмах, что он просто сбил его, но не насмерть, и что речь не обо мне, а о другом ребенке.
Борд сказал, что, вероятнее всего, в конверте – ценные бумаги, а может, записка о том, что у отца есть секретный счет в швейцарском банке.
Конверт они не открывали. Борд намекнул на это в разговоре с Астрид, но та заверила, что они не открывали, что хотят исполнить волю отца и дождаться всех нас. Наверняка письмо они нашли все вместе. Готовили дом к продаже, прибирались, разбирали отцовские вещи, его одежду, очки, тапочки и нижнее белье – осиротевшие вещи, которые тосковали по отцу. Странно, наверное, перебирать такие интимные предметы, принадлежавшие близкому человеку, который недавно умер, но, возможно, и приятно? Что они собираются делать с его вещами? Разбирая вещи, они наткнулись на код от сейфа и вместе открыли его. Если бы мать обнаружила письмо в одиночестве, то непременно вскрыла бы его, и неважно, что написано на конверте, просто открыла бы из страха. Но они нашли письмо вместе, и никто не решился произнести вслух то, о чем думала каждая из них: «Давайте откроем!» А потом, если бы письмо оказалось неприятным, они уничтожили бы его. Если бы этот конверт нашла мать, она точно вскрыла бы его, а если бы в письме оказалось что-то отвратительное, она уничтожила бы его. Однако письмо они нашли вместе, и никому не хватило смелости предложить вскрыть конверт, не приглашая меня с Бордом: предложи одна из них это, и они признали бы страх, который вызывало у них наше с Бордом отношение к отцу, а страх признавать никто из них не желал. К тому же не исключено, что содержание письма напрямую касается Борда и меня, а значит, рано или поздно мы узнаем, что они вскрыли конверт наперекор воле отца, и ситуация сложится неловкая. Интересно, а нельзя было его вскрыть так, чтобы потом опять заклеить? По-моему, предложить нечто подобное – вполне в духе матери, если, конечно, содержание письма действительно предполагает наше с Бордом участие. А если нам с Бордом знать об этом не обязательно, а в письме написаны какие-нибудь гадости, они его уничтожили бы. Мать вполне могла предложить открыть конверт, посмотреть, что внутри, решить, так ли уж необходимо делиться этим со мной и с Бордом, и если нет, то почему бы не порвать письмо и не упомянуть как-нибудь потом, что да, в сейфе они обнаружили запечатанные в конверт бумаги, ну а о надписи на конверте – о том, что открыть конверт следует в присутствии всех четверых детей, – можно и умолчать. Однако, возможно, в документах есть нечто, касающееся каждого из нас четверых, и тогда их хитрость выплыла бы наружу. Видимо, они решили, что надежнее будет выполнить пожелание отца, они по-прежнему уважали его волю и хотели вскрыть конверт в присутствии всех его детей. Матери не терпелось. Астрид сказала Борду, что, обнаружив конверт, мать совершенно потеряла голову, с ней едва истерика не случилась, ей приспичило вскрыть конверт как можно быстрее, прямо завтра, в восемь утра. К счастью, я никуда не уехала, так что препятствий никаких не было. Чего же мать боялась? И на что надеялась? Что в конверте спрятано решение тех сложных задач, с которыми мы столкнулись? Что отец признается в том, что бил Борда и изнасиловал меня и извинится за это, но скажет, что мать ни о чем не знала, и тем самым освободит ее? Завтра, в восемь утра, в доме на Бротевейен. Никаких особых планов на этот день у меня не было – разве что собрать чемодан для поездки в Сан-Себастьян, и я пообещала приехать.
10
Образы полевой лилии и птицы небесной взяты из труда Сёрена Кьеркегора «Полевая лилия и птица небесная: три божественные речи», 1849.