Предводитель испанцев, генерал Вальдес, ждал, когда город сам упадет ему в руки в результате голода или предательства. Похоже, он больше надеялся на дипломатию, чем на артиллерию, по крайней мере, на начальной стадии противостояния. Он посылал защитникам города письма, в которых уверял, что те могут рассчитывать на его великодушие и прощение и что испанские войска не останутся в городе надолго. В конце коварно утверждалось, что сдача крепости без боя не принесет никому вреда и потери чести, в то время как взятие крепости силой покроет позором ее неудачливых защитников.
Напрасный труд. Жители Лейдена были полны решимости продолжать благородное сопротивление. В ответ на свое письмо Вальдес получил от них латинский стишок
В сентябре, то есть после четырех месяцев боев, ситуация начала ухудшаться и вскоре стала критической. Никому уже не приходили в голову остроумные стишки. На новое предложение капитулировать защитники ответили патетическим письмом: «Вы основываете свои надежды на том, что мы изголодались и что нам неоткуда ждать помощи. Вы называете нас пожирателями собак и кошек, но нам еще хватает продовольствия, раз в городе слышно мычание коров. А если закончится корм, то ведь у каждого из нас есть левая рука; мы можем ее отрубить, сохраняя лишь правую, чтобы с ее помощью оттеснить от городских стен тирана с его кровавою ордой».
Под Лейденом все было как под Троей — речи предводителей, остроумные ответы, убийственные лживые обвинения. Вся эта цветистая риторика как будто предназначена для будущих учебников истории. Правда была более прозаичной, банальной и скучной: нужно продержаться еще месяц, еще неделю, еще один день.
В городе чувствовалась острая нехватка денег. Тогда решили приспособить денежную систему к возникшей исключительной ситуации: были выпущены специальные бумажные деньги, которые сохраняли стоимость только на время осады. Эти новые платежные средства были украшены лозунгами, вливающими бодрость в сердца, — латинской надписью: «Haec libertatis ergo»[43], изображением льва и благочестивым вздохом: «Боже, храни Лейден».
Всем, однако, было ясно, что спасти город может лишь помощь извне. Ощущался все более сильный голод, уже не было хлеба, давали еще по полфунта мяса в день на человека, на самом деле кожу да кости изголодавшихся животных. Шла охота на собак, котов и крыс.
В довершение несчастий в городе возникла эпидемия. За короткое время она унесла шесть тысяч жизней, то есть половину горожан. Мужчины уже так ослабели, что им не хватало сил нести вахту на городских стенах, а когда они возвращались домой, то их жены и дети зачастую оказывались мертвыми.
Как будто этого было мало, в Лейдене начались беспорядки и мятежи. Хроникер сдержанно упоминает о «разногласиях, ропоте и недовольстве». Легко догадаться, что скрывается за этими эвфемистическими выражениями. Это был попросту бунт городской бедноты, которая тяжелее всех переживала осаду. Для жителей оставалось одно из двух — смерть от голода либо сдача в плен. И они предпочли вторую возможность.
Бургомистр созвал все население города на собрание. В большой патетической речи он провозгласил во всеуслышание, что готов пожертвовать своим телом, чтобы накормить голодных К счастью, это заявление было воспринято должным образом, то есть как риторическая фигура, а не как конкретное предложение.
Генеральные Штаты, а также принц Вильгельм Оранский — предводитель голландцев, штаб-квартира которого размещалась в недалеком Делфте, были прекрасно осведомлены о трагической ситуации в Лейдене. Сухопутное войско Оранского было слишком слабым для того, чтобы отправиться на выручку осажденных и вступить в бой с противником на суше. В то же время флот составлял наиболее сильную и боеспособную часть нидерландской армии. Существовало, однако, серьезное препятствие: Лейден не был портом, он лежал в глубине суши. Поэтому следовало — и это звучит почти как магическое заклинание — призвать на помощь водную стихию.