И они придут, если он хоть немного был достоин своего прозвания.
Утомленный взгляд остановился на черноволосой женщине в грязном прожженном мужском костюме неопределенного цвета и с безобразным шрамом на щеке — словно следом чьих-то зубов. В желтых глазах полубога вспыхнули крошечные золотистые искорки — и отблеск их тут же был жадно поглощен глазами колдуньи.
— Избавитель Мира! О! Это чудо! Не могу поверить! Это невероятно! Как мы счастливы тебя видеть! Как ясчастлива! — не успев понять, что из сорвавшихся с языка слов было ее собственными мыслями, а что исподволь появилось невесть откуда, Изогрисса экзальтированно заломила руки. — Увидеть тебя — и умереть! Потому что более прекрасного зрелища в человеческой жизни… в моей жизни! — быть не может!
— Польщен… — слабо усмехнулся Гаурдак, не отпуская ее взгляда, не позволяя ошеломленной своей внезапной смелостью женщине разорвать эфемерную связь между ними. — Много эпитетов пришлось мне услышать в свой адрес… особенно сегодня… но «самым прекрасным» меня не называл еще никто, должен признаться.
— Это потому что они были слепы! — с кипучим презрением к неизвестным эпитетораздатчикам фыркнула колдунья и продолжила, прежде чем успела подумать: — Твоя красота — особая, нездешняя, но истинно мужская, лучащаяся силой и добротой! За нее можно отдать жизнь… и душу!
Ведьма сконфуженно замолкла, прикусила губу — точно не веря своим ушам и не доверяя своему языку — но глаз от завораживающего своей скрытой силой лица полубога отвести не смогла. Янтарный, с играющими золотистыми искорками взгляд ее кумира притягивал, ласкал, успокаивал, обещал — и не отпускал.
— Говорят, женщине такие вещи виднее, — чуть склонил голову, точно признавая правоту собеседницы, Гаурдак. — И услышать слова похвалы из твоих уст мне так же приятно, как и слова поддержки от твоих товарищей.
Глаза их снова встретились…
«Ты — не такая, как все», — мягкий, чуть грустный баритон прошептал в ее голове. — «Не думаю, что встречал когда-либо такое сочетание воли, силы, ума… и красоты. Ну если отмыть. И стереть всё ненужное ей. И тебе. И мне».
— Да… я… — Изогрисса зарделась, побледнела, растерянно заморгала…
Полубог улыбнулся тепло — дело сделано — и отвел взгляд.
Теперь желтые очи скользнули по лицам ренегатов — или, скорее, по их глазам, уводя, увлекая, утаскивая, лишая способности рассуждать, нашептывая комплименты, посулы и ободрения — и незаметно сгоняя все мысли в одну сторону, точно пастушья собака — глупых овец.
В сторону, нужную ему.
Пополь Вух бросил неприязненный взгляд на Изогриссу и шагнул вперед.
— Мы всесделали немало для того, чтобы ты сегодня пришел, Избавитель. Но враги и обманутые ими еще не сдаются. Битвы — дело для мужчин. Мы должны идти.
— Так просто с ними не сладить. Они не так уж слабы, — покачал головой Гаурдак и замолк, словно композитор, ожидающий вступления следующего инструмента — как записано им в партитуре.
— Чем мы можем тебе помочь? Тебе — и Белому Свету? — серьезно проговорил Огмет. — Только скажи! Я готов на всё!
— Мыготовы на всё! — уточнил Пополь Вух.
— Да! Чем стоять здесь, больше пользы мы могли бы принести тебе там! — Грюндиг горячо ткнул пальцем в свирепствующую за их спинами битву.
— Сейчас вы там ничего не сможете изменить, — спокойно ответил Гаурдак. — Чтобы выйти там победителем, нужны силы, отличные от ваших.
— Но если тывсесилен — то отчего не вмешаешься? — осторожно, словно боясь обнаружить, что только что произнес богохульство [249], спросил Огмет.
Еле заметно — но от этого не менее удовлетворенно — полубог улыбнулся.
Его маленький человеческий оркестр играл как по нотам — и сейчас должна была вступить прима.
— Боги всемогущие!!! — вспыхнули яростью глаза Изогриссы. — Они стоят тут как старые девы и машут руками наперегонки с языком вместо того, чтобы дать Избавителю то, что ему необходимо больше всего!
— Что ты имеешь в виду? — непонимающе нахмурился Вух — но колдунья его не слушала.
Дрожа от возбуждения и нетерпения, она подошла вплотную к Гаурдаку, положила руки ему на плечи и смело заглянула в глаза.
— Она твоя. Забирай. Если я умру, то умру на вершине счастья, потому что помогла тебе.
— Ты не умрешь, моя единственная и верная, — промурлыкал обволакивающе баритон. — Ты получишь награду. Чего бы ты хотела, моя прекрасная воительница? Больше всего на Белом Свете?
— Я бы… хотела… — чумазые щеки ведьмы зарделись, словно у девочки на первом свидании, подсвечивая багровым неровный шрам, но что-то мягкое, но властное, непонятно как и когда поселившееся в ее мозгу, внезапно — и совершенно незаметно — заставило произнести ее нечто иное:
— Я бы хотела стать твоим оружием, мой Избавитель, — голос колдуньи звучал непривычно глухо и безэмоционально, — чтобы враги твои трепетали при одном звуке твоего имени. И моего — рядом с твоим.
— Твоя воля — закон для меня, — прошептал Гаурдак. — А твое второе желание… я исполню его просто так. И твою красоту не омрачит больше ничто.
Но ни удивиться, ни возразить, что ее второе — то есть, первое желание было отнюдь не о возвращении красоты, Изогрисса не успела. С легким холодком в душе она вдруг почувствовала, что взгляд ее кумира, золотистый и ласкающий секунду назад, превратился в бездонный колодец, засасывающий неумолимо и безжалостно, и не было оттуда возврата, и возможности противиться тоже — даже если бы она сейчас могла или хотела. И не стало на Белом Свете больше ничего: лишь он, она — и бесконечный провал. И колдунья полетела туда стремглав, не успев ни охнуть, ни вздохнуть — понеслась, отдавая, выбрасывая вперед, к невидимому — или несуществующему дну — всю себя до последней капли, последнего вздоха, теряя ощущение времени, пространства, себя, его, растворяясь в невозможной холодной безжалостной огромности, имя которой — Пожиратель Душ…
Трое волшебников, затаив дыхание, смотрели, как Изогрисса в руках Гаурдака застыла, потом выгнулась, словно от удара кинжалом в спину, закрыла глаза и мягко осела на землю, скользнув по его груди.
Все эмоции с ее лица пропали, словно стертые невидимой ладонью, и безмятежность разгладила искаженные возбуждением черты — как во сне. Рваный темно-красный шрам на щеке — след укуса багинотской лошади — побледнел и стал медленно таять.
— Кабуча, Изогрисса! Ты и тут первая пролезла! — с шутовской сердитостью воскликнул Вух, шагнул к Гаурдаку и положил руки ему на плечи. — То, что ты хочешь — твоё! Сделай и меня своим оружием — и мы им покажем!
— Вообще-то, касаться себя при обмене я разрешаю только женщинам — мне так приятней, — криво усмехнулся полубог, а через несколько секунд его янтарные глаза, блеснув золотистыми огоньками, поглотили еще одну жертву.
И еще.
И еще.
Один за другим оседали ренегаты, отдавшие души своему идолу, рядом друг с другом, безмолвные и вялые, словно в забытьи.
К тому времени, когда Огмет — последний из них — неуклюже повалился на землю, Изогрисса уже очнулась. Рука ее первым делом потянулась к щеке, которую долгие недели уродовал проклятый шрам…
Шрама не было. Щека была девственно ровна и чиста.
Как и остальное лицо.
Удовлетворенно качнув головой, колдунья встала, отряхнула белые одежды, расправила крылья и взлетела.
Когорта становилась на крыло — отставать было нельзя.
Нащупав под складками шелкового балахона рукоять меча, Изогрисса — уже не помнившая, впрочем, ни своего имени, ни кто она такая — с серебряным звоном вытянула сияющий неземной синевой клинок из ножен и полетела туда, где черные и белые волны разбивались о странный каменный остров с двумя живыми вершинами, вокруг которых толпились люди с оружием и факелами. Из ладоней двоих постоянно вылетали то огненные шары, то молнии, и это казалось ей странно знакомым, как будто когда-то давно и она могла так же — но это был всего лишь сон, знала Изогрисса. А сейчас было не время для снов — Хозяин велел, чтобы горам отрубили руки, а людей доставили к нему. По возможности живыми.