Глава четвёртая
Падение Чернигова
В Детинце ударил набат.[101] Громкую барабанную дробь услышали во всех концах города. Отставив свои привычные дела, люди заспешили на тревожные звуки. Подол, Предградье и Окольный град вмиг обезлюдели, только холодный октябрьский ветер блуждал по опустевшим улицам.
Через настежь распахнутые Киевские и Любецкие ворота Детинца толпа с пересудами стекалась к кафедральному Спасо-Преображенскому собору, а подойдя, ужаснулась при виде зловещей картины: три отрубленные головы раскачивались на копьях, воткнутых древком в землю. Кровоточили отсечённые шеи, длинные косички теребили порывы ветра, на оскалившихся в звериной улыбке ртах застыла кровавая пена. Остекленевшие раскосые глаза, казалось, бешено уставились на людей.
Кто-то в толпе испуганно ойкнул и прикрыл ладонью рот, торопливо перекрестился. А кто-то, тяжело дыша в ухо соседу, выдохнул: «Дурное знамение!». Сердца у многих сжались в недобром предчувствии. Народ на площади всё прибывал, волновался и глухо шумел. На княжеском дворе, расположенном неподалёку, беспокойно заржал конь.
Князь Мстислав Глебович,[102] епископ Порфирий,[103] тысяцкий и другие знатные черниговские мужи скучились возле собора. Перед ними, широко расставив ноги, правая ладонь — на рукояти меча, застыли гридни.[104] Когда народ в смятении подступил, князь зычным голосом произнёс:
— Люд черниговский, обращаюсь к вам с горьким словом! Вы уже знаете, что беда ступает по нашей земле. Жестокий ворог разоряет места и селения руськие! Черниговцы вместе с Евпатием[105] кинулись на подмогу рязанцам, но храбро пали в неравной сече. Козельцы тоже рубились до последнего вдоха. Все вместе с малолетним княжичем[106] сгинули в бесовской крови!
И вот теперь зло стучится в наши ворота! Лиходеи требуют уступить град, а за это обещают нам волю. Но мы-то хорошо знаем честь басурманскую! Трава не растёт там, где ступит их конь, а потому послам татарским оказали достойную встречу! — он взмахнул рукой, указывая на отрубленные головы. — И не отступи наши сердца вспять! Лучше смерть в поле от стрелы ворога, чем позорный с ним сговор. Люд честной черниговский, соберёмся множеством и дадим достойный ответ пришельцам!
Глухо и негодующе зашумела соборная площадь. С деревьев и церковных куполов поднялось вороньё, зловеще галдя и опрастываясь, закружило над головами людей. Перекрывая гул толпы, послышался зычный выкрик: «Княже, твои слова серебром расплавленным обжигают сердца наши! Черниговцы костьми лягут в Мать Сыру-Землю, а честное имя своё не осрамят!».
После Мстислава Глебовича слово держал епископ Порфирий.
— Братья! Обращаюсь к тем из вас, кто по немощи своей бессилен для брани. Забирайте жён и чад своих и уходите, но торопитесь, пока неверцы не обошли град со всех сторон. Как стемнеет, откроют ворота на Любеч. Рассеивайтесь по глухим лесам и болотам — всюду, где они не пройдут. Да пребудет с вами Господь и Пресвятая Дева!
А кто способен держать оружие, благословляю на священную рать! Здесь, перед святым Спасом, оденемся клятвою, что нашу правую веру не отдадим язычникам на глумление! Пусть она будет нашим защитным поясом. А поганые — уже недалече от стен нашего града кличут. Но не испугать нас бесовскими криками! Мужайтесь, и да поможет всем нам Бог! — Порфирий перекрестил толпу большим золотым крестом, висевшим у него на груди.
Речь князя и епископа всколыхнула сердца людей. Многие гневно сжимали кулаки, готовые в сию же минуту ринуться на брань с супостатом. А кто-то, робкий душой, с надеждой смотрел на князя, веря его властному слову, что город он отстоит, не отдаст врагу на издёвку. Но были и такие, кто недобро думал: вы-то спасётесь, ворон ворону глаз не выклюет. А вот что будет с нами? Нет уж, своя рубаха родимее, уходить нужно!
Понурив головы, народ расходился с вечевой площади. А скоро по всем черниговским дворам послышались плач и стенания. Испуганно завыли собаки, жались к ногам хозяев коты, всхрапывая, бились на привязи кони. Матери со слезою наскоро собирали своих чад, чтобы не мешкая выйти из города. Черниговцы — все, кто способен был дать отпор иноверцам, острили мечи и копья, проверяли надёжность своих доспехов. Многие женщины хотели в последний гибельный час быть рядом со своими любимыми. А кто не мог уже подняться с постели, полагался только на волю Божью.
102
Князь Мстислав (Фёдор) Глебович. Дата рождения и смерти неясна. В Любецком синодике именуется великим князем Черниговским. По одной из версий, был новгород-северским князем и пришёл на помощь осаждённому Чернигову. Попал в плен, но был отпущен и ушёл в Киев к Михаилу Черниговскому, своему двоюродному брату.
105
Евпатий Коловрат (1200-11 янв. 1238 года) — рязанский боярин. Находился в Чернигове, когда монголы сожгли Рязань (декабрь 1327 г.). Собрав черниговских добровольцев и остатки рязанской дружины (всего 1700 чел.), напал на монгол в Суздальской земле. В единоборстве зарубил монгольского царевича Хостоврула. Погиб, когда монголы закидали дружину камнями из камнемётов. Хан Батый, изумлённый мужеством руських, отдал тело Евпатия оставшимся в живых дружинникам и отпустил их с почестью. О подвиге Евпатия Коловрата известно только по «Повести о разорении Рязани Батыем».
106
Василий (1225–1238), малолетний князь Козельска, входившего в состав Черниговского княжества. Погиб при осаде города. Монголы назвали Козельск «злым городом», так как при семинедельной его осаде погибло множество ордынцев.
В настоящее время Козельск — город Калужской области, расположен на реке Жиздре, впадающей в Оку, в 270 км южнее Москвы. Город воинской славы (5 дек. 2009 г.).