В переполненных церквях и монастырях служились молебны. Священники, воздевая руки, призывали небесные силы избавить православных от внезапной беды, вставшей под стенами города. И люди, внимая их гласу, истово клали поклоны перед святыми образами, просили Всевышнего о заступничестве: «Спаси, Господи, люди Твоя…». В церкви на Красном дворе князь Мстислав Глебович, бояре и старшие дружинники с опущенными главами смиренно стояли на хорах. С амвона звучала гневная проповедь.
— …Нет, не опомнились, не воздержались от неправедного пути своего! Пророк сказал: «Обращу праздники ваши в плач и песни ваши в рыдание».[107] И ещё сказано: «Падёте пред врагами вашими, погонят вас ненавидящие вас, и побежите, никем не гонимы. Сокрушу наглость гордыни вашей, и будет тщетной сила ваша. Убьет вас мстительный меч, и будет земля ваша пуста, и дворы ваши будут пусты…».[108] Но промысел Божий непостижим! Братья, в столь тяжкую годину мужайтесь и поострите сердца ваши ратным духом!
В старой харчевне на городской окраине (отсюда начинался загородный тракт на княжеский городок Любеч) некий путивлец Доман, высокий, крепкой стати мужик, встречался с дружками. Изрядно хлебнув, он умилённо рассказывал, что в давнюю пору здесь любил сиживать его отец Вяхирь. Но недолго он предавался тут земным радостям. Князь Всеволод, отец киевского князя Михаила Черниговского, посадил его за провину в яму. Живым он оттуда уже не вышел. На что сидящий рядом, пьяно указывая на застолье, выдавил:
— Вот и получается: здесь нам радости, а перед Богом — гадости!
— Укороти лепетун свой, али в праведники записался?
— Доман зло прищурился. — Но полно, я тут с вами для дела!
Хмельные головы низко склонились над столом. Доман жарко зашептал:
— А дела плохи, слышали, что князь и епископ сказывали народу? Заутре город падёт. Татарва убийство своих посыльных не простит. Резня будет страшная. Никто не спасётся! Только дурень пойдёт против силы. Пусть и прутся, а нам что за дело?
— Так ведь епископ обещал выпустить из города, как стемнеет, — возразил кто-то.
— Ордынцев, что саранчи в поле, повсюду сыщут. Нет, надо хитрее! — Доман передёрнул плечами. — Все от татар, а мы к ним. Только так свой живот не загубим. Но уйти нужно не просто, приглядывайте, что тут и как. Сведения наши будут пропуском в стан татарский, — он цинично осклабился и мелко перекрестился.
— Крамолу затеял! Мы народ православный, а к нечестивцам бежать? Вера не позволяет!
— Вера? А что вера? Пустой звук в церкви твоя вера! Она что, сделала тебя богатым или здоровья прибавила? Бог всегда на стороне сильных! Я слыхал, наши предки тоже были худого обычая! Если нужно сменить веру — не откажемся и залопочем по-ихнему! А потом, — он напружинился готовым к прыжку вепрем и нехорошо посмотрел на говорившего, — дело наше вольное, силком никого не тянем!
Никто больше перечить не стал, и компания начала обговаривать детали своего ухода из города.
Скромное жильё княжеского кузнеца было ярко освещено: всюду горели свечи. Андрей собирал в дорогу жену и, подумав об Алексее, который находился с семьёй в Киеве при дворе князя Михаила Черниговского, тяжко вздохнул: как-то им сейчас в эту тревожную пору? Агафия, всхлипывая, укладывала вещи на своей половине. Её слёзы бередили сердце, Андрей, чтобы не слышать безутешных рыданий, прошёл в кузню. Здесь, вдалеке от любопытных глаз, лежал выкованный им в давность меч. Вынув стальной булат из ножен, он задержал взгляд на замысловатом узоре, змеившемся по стальному лезвию, гордясь в душе своей искусной работой. Плотно сжав рукоять, широко рубанув мечом воздух, глубоко выдохнул: «Вот и пригодился ты мне на склоне лет!». Потом кликнул мальца, прислуживавшего в кузне, а заодно и по дому, и приказал истопить баньку: завтрашний день нужно встретить с чистой душой и телом!
А пока он мылся, Агафия выскользнула из дома, держа в руках резной деревянный ларец с драгоценностями: золотыми и серебряными височными кольцами, браслетами и перстнями. И побежала к настоятелю Борисоглебского собора Никону, крёстному отцу её Алексея. Увидев его, она стала слёзно просить, чтобы спрятал шкатулку.