— Ишь, сколько народу уходит, — заметил Светозар.
— А мои уже давно в Киеве.
— Мои тоже подались в дальнее сельцо к родичам. Может, там переживут лихую годину, — отозвался Ходята.
— А я своих родителей отвёл к брату, монах он в Елецком монастыре. Хочется верить, что всё образуется, — откликнулся третий стражник Добрыня и тут же указал на разошедшуюся компанию. — Глянь-ка, не похожи вон эти на немощных, ишь как торопятся, даже костыли свои побросали!
— Бог их суди! — ответил Светозар. — Эй, вы там, полегче!
Стражники, угрожая копьями, урезонили расходившихся мужиков, в которых можно было признать Домана с дружками.
Ещё кровавилась в полнеба заря, когда обезумевшая людская масса выдавилась из городских ворот и растянулась по дороге на несколько поприщ.[110] Все стремились как можно скорее отойти от города и достичь леса, чтобы рассеяться в чёрных непроходимых дебрях, надеясь там пережить лихую годину.
Стар и млад свято верили, что торопятся от беды, но оказалось, что обойти её не суждено. Едва занялся рассвет, как налетела монгольская конница, и всё смешалось в зверином свисте нагаек, сабель и крике обезумевших людей. Только немногие, бросив свои скудные пожитки, сумели добежать до леса, а монголы, отягощённые награбленным, не стали преследовать.
Не суждено было добраться до спасительного укрытия и Агафии с мальчишкой. Лихой татарин поддел юного возницу копьём, когда тот пришпорил коня, надеясь уйти от погони. Малец, охнув, выпустил вожжи и свалился с телеги. Конь в испуге шарахнулся, а опрокинувшийся воз удавил Агафию.
Несколько человек, как только открылись ворота, выскользнули из толпы и проворно нырнули в сгустившиеся сумерки. Осторожно крадучись, они пробирались в тени городских укреплений на север, к реке Стрижень, надеясь найти на берегу струг, чтобы на нём переправиться на другую сторону: где-то там уже бродили язычники.
Они уже подходили к реке, когда их окрикнул дозор, и тогда, рассыпавшись во все стороны, они побежали. Тревожно заржал пришпоренный конь, послышался громкий топот. Звонко прозвенела стрела, один из убегавших, вскрикнув, схватился за грудь и ничком рухнул на землю, а через мгновенье та же участь постигла ещё двоих беглецов. Только Доман сумел увернуться от преследователей, споткнувшись, кувырком скатился по крутояру. Увидев у реки чёлн, проворно стянул его на воду. Вскочив и подхватив лежащее тут же весло, он спешно погрёб к другому берегу.
— Ушёл, веролом! — дозорный тревожно всмотрелся в прибрежную мглу.
— Зато эти не ушли! — отозвался товарищ.
Спешившись, он обошёл лежавших ничком на берегу беглецов и аккуратно выдернул у них из спин стрелы. Переворачивая тела, вглядывался в лица.
— Нет, не знаю. Но позорно приняли смерть свою!
— Да, показали спину! Нынче первая пролилась кровь. А сколько прольётся завтра?!
Доман, отчаянно размахивая веслом, всё тревожно оглядывался, а когда убедился, что его не преследуют, пристал к берегу. Его заметили татарские лазутчики, рыскавшие в эту тревожную ночь вблизи городских стен. Они спешились и встали в тени деревьев, держа под уздцы своих низкорослых коней, ласково что-то шепча и поглаживая их по храпу.[111] А когда Доман выбрался из лодки, молча метнулись к нему. Не дав опомниться, повалили на землю и туго спеленали сыромятными ремнями. Доман пытался что-то сказать, но ему заткнули рот тряпкой. Гортанно рассмеявшись, татары перекинули Домана кулём через круп жеребца, которого водили за собой на длинном поводу. Вскочив и пришпорив коней, помчались в свой лагерь.
Монголо-татарский стан раскинулся на лесистом холме[112] недалеко от города. Отсюда хорошо просматривались прилегающие окрестности. Несмотря на позднее время, лагерь кочевников гудел множеством голосов. Ревели, настойчиво требуя корма, быки, выпряженные из высоких двухколёсных повозок, на которых перевозились лёгкие разборные юрты. Переминались, помахивая хвостами, уставшие за длительный переход неприхотливые монгольские лошади. Рядом суетились в длиннополых кафтанах скуластые с раскосыми глазами женщины. Возле уже собранных войлочных юрт пылали костры. Рыжие языки пламени играли на закопчённых боках больших медных котлов, опоясанных бронзовыми треножниками. Варилось мясо.[113]
Приземистый нукер[114] с лоснящимися косичками за ушами сноровисто доставал из котла дымящиеся жирные куски. Десятник[115] разрезал их на тонкие полосы и остриём ножа раздавал сидящим возле костра. Степняки грязными руками жадно хватали горячие ломти, с хрустом разгрызали кости и высасывали их содержимое. Насытившись, они вытирали сальные руки о пожухлую траву. Появилась женщина с глиняным кувшином в руке и стала разливать в протянутые чаши кумыс. Предварительно сбрызнув из чаш на землю, воины утоляли жажду после сытного ужина.
110
Поприще или верста — староруськая путевая мера. Упоминается в письменных источниках ещё в XI веке. Измерялась расстоянием, которое прошёл плуг по полю от одного поворота до другого. Вёрсты были разными, так как состояли из различных саженей (от глагола «сягать, досягать», то есть насколько можно дотянуться рукой). Саженей существовало больше десяти, измерялись аршинами, по длине варьировались от 135 до 285 сантиметров. «Маховая сажень» — расстояние между концами пальцев широко расставленных рук взрослого мужчины. «Косая сажень» (248 см) — расстояние от конца большого пальца левой ноги до конца среднего пальца поднятой вверх правой руки.
112
Имеется в виду Татарская горка, ботанический заповедник площадью 2 га. Находится в 8 км на восток от Чернигова, расположен между сёлами Анисов и Подгорное. По преданию, здесь перед штурмом Чернигова остановились лагерем монголо-татары.
113
Монголы употребляли в пищу мясо домашних животных, преимущественно лошадей, баранов, собак, а также лисиц и волков.
О быте и нраве монголов рассказывает монах-францисканец Плано Карпини, который посетил по указанию папы Иннокентия IV Золотую Орду и ставку великого хана в Каракоруме, а также монах-минорит Гильом де Рубрук. См.: «Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука», М.: Гос. изд-во географ. лит-ры, 1957, с. 26–37, 91-103.
114
Нукер — профессиональный воин, дружинник из личной гвардии монгольских ханов или знати.
115
Десятник — старший над десятью воинами. Организационно монгольская армия делилась на десять тысяч (тьма или тумэн), тысячу, сотню и десяток, которые возглавляли темник, тысячник, сотник, десятник. Десять туманов составляли конную армию в 100 тыс. человек.