Понятия добра и зла, присущие русичу с колыбели, впитанные с молоком матери и освящённые православной традицией, смешались. Даже глубоко личное, имевшее для славянина сакральное значение, а потому запретное в открытом разговоре, стало дозволенным.
Грешить словцами, которые извечно присутствовали в народном говоре для названия интимных частей тела, считалось у славян большим святотатством, скверной. По глубоким народным поверьям, эти словечки, произнесённые громогласно, оскверняли чистоту семейных отношений. От поганцев, непотребно поминающих мать, народ отворачивался, они становились отверженными.
Теперь же это непотребство стало у всех на устах. Целомудрие семейных отношений ушло в прошлое. А виной тому стал жестокосердый народ, ненасытной саранчой ворвавшийся в руськие пределы. Русь застонала от горя, даже реки запнулись в своём беге. Ибо всюду повеяло смертью. Она поджидала человека за каждым поворотом дороги, даже в собственном доме. Смертный путь, по которому никто никогда своими ногами не хаживал, запрудила несметная уйма людей. Судьба зло посмеялась над православными! С восхода солнца, где по их искренней вере зарождается Свет, пришла Тьма и надолго опустилась на Русь.
Язычники попрали сохранявшиеся веками устои народной жизни. Они открыто выказывали своё презрительное отношение к женщине иного роду-племени, которая, по их разумению, годна только для самой чёрной работы или для удовлетворения похоти.
Душа руських людей, загнанных завоевателями в тяжёлую нужду, надорвалась. Народ обезверился, а потому потерял свою нравственную опору. Морально-этические нормы, искони присущие славянину, пошатнулись, потеряли свою прежнюю значимость. Запретное уродливо выползло наружу. Похабщина жирно растеклась по руськой земле, стала нормой в повседневном лексиконе людей, обезумевших в перевёрнутом с ног на голову мире.
Князь Михаил в сопровождении боярина Фёдора и коваля Андрея въехал на подворье Елецкого монастыря, казавшегося островком жизни в разорённом монголами граде. Их встретил владыка Иоанн с монастырской братией. Он принял старшинство над Черниговской епархией после епископа Порфирия, уведённого татарами из сожжённого Чернигова.
Придержав своего жеребца и неловко спрыгнув наземь (как-никак, а уже шестьдесят семь годков!), князь отдал поводья подбежавшему иноку. И вместе с владыкой направился в Успенский собор. По ступенькам в стене они поднялись на галерею, где размещались хоры и келья владыки. И уже в келье князь смиренно обратился к своему духовнику:
— Владыка, разреши вериги моей души! Боязнь наглой[129] смерти одолела меня.
— Всяк человек смертный, — ответствовал Иоанн. — Так стоит ли отчаиваться? Уповай на Господа, и душе твоей воздастся сторицей. О твоей кручине наслышан, но даже в безысходной доле всегда есть надежда.
— Святой отче, хан Батый желает, чтобы прибыл к нему в ставку и облобызал ему ноги. А за такой «поклон» сулит мне ярлык.[130] Дожились, что руський князь должен валяться в ногах у язычника, испрашивать дозволение на княженье в своей вотчине! Много пришлось мне изведать горести, но таких поганских почестей не принимает душа!
— Обветшал ты, княже, от стезь своих. А поганые помнят все твои козни. Ведь ты был дважды причастен к убийству их посыльных. Не забыли они и твоё непокорство, когда пытался возмутить против них западные народы. И не твоя вина, что посланец твой не получил тогда поддержки.[131]
А безбожные уста смертоточивы, веры им нет! Отправляйся в свой скорбный путь, княже, с крепкой душой. Не поддавайся на уговоры и посулы язычников, не принимай обряды поганские. Не искушай своё сердце и не губи свою душу ради сомнительной мирской славы. Молись о жизни вечной! И Господь воздаст по прошению твоему. Смертна только плоть, душа же наша бессмертна. Ибо сказано: «Сеющий в плоть свою от плоти пожнёт трение, а сеющий дух от духа пожнёт жизнь вечную».
Иоанн покрыл склонённую голову князя епитрахилью,[132] перекрестил и прочитал разрешительную молитву.[133]
— Ступай! Да будет с тобой благодать Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа!
Князь Михаил низко поклонился своему духовнику, обнявшись и облобызавшись с ним, вышел. Следом исповедались и причастились у владыки боярин Фёдор и коваль Андрей.
Андрей собирался в дорогу в своём заново отстроенном доме на территории Детинца. Душа кручинилась, он долго не понимал причину этой неспокойности, пока не кольнуло сердце, что вот также смятенно чувствовал себя, когда уходил с князем к уграм. Тяжкие воспоминания большими ковальскими щипцами сдавили его сердце…
130
Ярлык — письменная грамота ханов Золотой Орды, дающая право владения чем-либо, например, землёй.
131
«И не твоя вина, что посланец твой не получил тогда поддержки». — Разговор идёт о соборе во французском городе Лионе (1245), в повестку которого был включён вопрос о борьбе с монголами. Князь Михаил послал на собор киевского митрополита Петра, который призвал Папу Римского поднять страны Западной Европы на борьбу с монголо-татарами. Но его обращение Европа не услышала.
132
Епитрахиль (греч. — «шея») — длинная лента на шее священника, оба конца которой свисают на грудь поверх рясы. Ею накрывают голову исповедующего свои грехи.
133
«…и прочитал разрешительную молитву». — Молитва, которую священник читает после исповеди.