Замечание Монсе ненадолго прерывает поток чудесных посулов, которые Хосе включил в свою программу, но вскоре он продолжает с тем же задором и с той же горячностью. И в глубине души Монсе счастлива слышать, как ее брат рисует счастливое будущее людей, в котором никто ни в кого не плюет, в котором не прочесть ни стыда, ни страха в глазах, в котором женщины равны му
Равны в злобе? — лукаво спрашивает его Монсе.
Равны в злобе, как и во всем, отвечает Хосе.
Монсе улыбается, и все ее существо втайне приемлет слова, в которые Хосе умеет облекать безмолвные вещи, слова, открывающие ей незнакомый мир, огромный, как город.
Она донимает Хосе расспросами, так ей нравится его слушать. И вот он уже философ (такого Хосе она предпочитает из всех) и говорит замысловатые фразы об экспроприации. Монсе: экс что? Хосе: экспроприация. Монсе: а что это такое? Хосе: это значит, что, имея какие-то вещи, дом там, украшение, часы с браслеткой, мебель из красного дерева, qué sé yo[20], ты становишься их рабом, хочешь сохранить их любой ценой и добавляешь новую кабалу к той, которой не избежать. А вот в свободных коммунах, которые мы создадим, все будет нашим и ничего не будет нашим, понимаешь? Земля будет нашей, как свет и воздух, но она не будет ничьей. Он ликует. И все дома будут без замков и засовов, не веришь? Монсе впитывает слова, из которых понимает едва ли четверть, но, поди знай почему, ей от них хорошо.
Мать, не в силах больше слушать, надеется, что эти фантазии, свойственные молодости, ненадолго и очень скоро Хосе снова будет, как она это называет: в ладу с жизнью, что для нее значит: в ладу с нуждой. Таково ее сокровенное желание. Таково сокровенное желание всех матерей в деревне. Матери — чудовища. Мы совершим революцию и раздавим националов, горячится Хосе, Fuera los nacionales! Fuera! Fuera![21]
В Пальма-де-Майорке, где живет сейчас Бернанос, националы уже начали охоту на красных, которые на этом тихом острове принадлежат лишь к самым умеренным партиям и не принимали никакого участия в расправах со священниками.
С тех пор как объявлена Santa Guerra[22], с тех пор как архиепископ Пальмы в парадном облачении благословил фашистские самолеты, с тех пор как булочница при встрече с ним вскидывает руку в приветствии Муссолини, с тех пор как хозяин кафе, красный от возмущения, сказал ему, что надо приструнить (пулей в голову) сельскохозяйственных рабочих, посмевших заявить, что за пятнадцатичасовой рабочий день они заслуживают большего, чем им платят, Бернанос чувствует, как его захлестывает нарастающая тревога.
Французский католический журнал «Сет», которым руководят доминиканцы, согласился регулярно публиковать его свидетельства о событиях в Испании. Из этой хроники и сложатся потом «Большие кладбища под луной».
Порой, прогуливаясь по лугам в окрестностях Пальмы, он натыкается на повороте дороги на кишащий мухами труп — окровавленная голова, разбитое лицо, чудовищно вспухшие веки и что-то черное вываливается из открытого рта.
Он думает поначалу, что эти скорые расправы лишь единичные злоупотребления или акты мести, почти всеми осуждаемые.
Он думает, что пожар будет недолгим.
Но пожар длится, и тревога его растет.
Иного рода огонь пылает в душе Хосе, который целыми днями мечет громы и молнии и целыми днями держит восторженные речи. Но когда с полей возвращается отец, Хосе замыкается в молчании.
Его отец владеет участком земли в восемьсот соток, переходящим по наследству с незапамятных времен, к которому он прирезал несколько арпанов, купленных у дона Хайме в рассрочку. Эта иссохшая земля, на которой растут только чахлые оливы да жесткая трава, едва годная на корм козам, — его единственное достояние и самая большая ценность, наверно, ценнее жены, хоть жену он и выбирал в свое время так же тщательно, как выбирал себе мула.
Хосе знает, что не стоит и пытаться убедить отца в обоснованности своего плана более справедливого раздела плодородных земель. Отец, всю жизнь проживший в своей дыре, не умеющий ни читать, ни писать и сохранивший, говорит Хосе, мозги недоумка, яростно отвергает идеи сына и никогда-никогда-никогда не примет их в принципе.
Пока я жив, говорит он, никто не будет есть мой хлеб.
Как втолковать ему, что новые идеи преобразуют мир и он вот-вот станет лучше?
Отец знать ничего не хочет. Со мной, говорит он, эти номера не пройдут. Нашли дурака. Я не вчера родился. Он убежден, что его позиция, продиктованная древней крестьянской мудростью и прозорливостью тех, кого на мякине не проведешь, — единственно стоящая и единственно надежная. И он хочет вылепить сына по образу и подобию своему! И он хочет принудить его к тому же фатализму, что пригнул к земле его самого! У Хосе есть только одно слово, чтобы назвать такое отношение: ДЕСПОТИЗМ!