Если на Земле случится пандемия, Витя единственный выживет. Мы с мамой – нет, всех этих развлечений мы, естественно, не устраиваем без него.
Понимает ли он это?
А поначалу мы ведь соблюдали эти обряды даже вдвоём. Я была ещё в том возрасте, когда любые родительские перверсии воспринимаются как естественный порядок вещей. Кто-то пьёт каждый день, кто-то ходит дома голый, кто-то повёрнут на гигиене.
Почему в этом участвовала мама? Почему вообще на это подписалась? Вначале, когда к нам ещё заходили иногда гости, после их ухода начиналась настоящая генеральная уборка. Проветривание – настежь окна в любые морозы, на полчаса минимум. Пылесос, мытьё полов – да, в ту комнату не ходили, но мы же разнесли уже. Чехлы для стульев в стирку – они же в метро к нам ехали, неизвестно, где ещё сидели. Слава богу, хоть дивана у нас нет – что было бы!
Всё, к чему прикасались, – обработать спиртом, дверные ручки – два раза.
Разумеется, немыслимо было бы есть за одним столом с другими людьми, которые лазят своими вилками в общую кастрюлю, дышат на еду и могут, не дай боже, вообще чихнуть. Чашки после всё реже случающихся чаепитий проще было бы выкинуть, чем отмывать.
Не считая семейных застолий, я давно уже не ем с Витей одновременно: его страдальческий вид веселит, конечно, но аппетита всё ж таки не добавляет.
Этот человек стоил маме многих друзей. Не вынесли тех стерильных условий, в которые была помещена эта дружба? Не нашли себе места в пространстве, переполненным Витиным мнением по любому вопросу? Или сама мама изменилась, вымыв из себя под тщательным Витиным надзором всё то, на чём была построена эта дружба?
Заглядываю к ней, пока наш палач заметает на кухне следы пыток над очередной ни в чем не повинной буханкой.
Мама перебирает что-то в своих по-разному бесцветных тряпочках в шкафу, не видит меня. Красивая ещё, молодая, в общем-то, женщина, переодеть бы, косу это жуткую отрезать. Что же он даёт ей такого? Может, он хотя бы в постели… Ой, фу, нет, гадость какая! Фу!
Записала: рассказать Яну про хлеб.
С папой было совсем иначе. Вспоминаю даже не своей памятью, а по давно исчезнувшим из альбома фотографиям: мама с возмутительным разрезом на узкой юбке позирует в неестественной позе на старой нашей кухне. Другой снимок – она на подоконнике в папиной рубашке, с красной помадой и, почти уверена, в непозволительных для матери чулках. Помню красную блузку с давно вымершими рукавами-фонариками, на которой пуговички, шагая друг за другом снизу вверх, заканчивались заблаговременно до ямочки с душой. Когда-то я думала, что это как мочки для серёжек, специальная я-мочка для украшений. У мамы висело кольцо на цепочке – точно в этой ямочке.
Помню туфли, шпилька которых была длинней моей ладони, браслеты, которые я перебирала, засыпая, локоны, которые пахли лучше всего на земле. Как сейчас пахнут мамины волосы?
А ещё помню, как Эмма Марковна сказала маме: «Накрасилась как блядь!», и это прозвучало так здорово, будто она подарок маме вручила – празднично, прямо с уважением.
Я потом долго мусолила перед сном новое, красивое и шлёпкое слово «блядь», примеряла. А через пару дней маме позвонили из садика: я объявила воспитательнице, что танцую как блядь.
Хорошая история, тоже для Яна запишу.
– Сахар? – Витя появляется на пороге, стучаться у нас не принято.
– Блин, забыла!
– И «блин», и забыла. Чему вообще ты можешь научить детей, бестолочь?
– Простите, просто за рулём СМС прочитала.
– Ещё и за рулём прочитала.
У меня есть мечта – послать Витю на хуй. Просто вот так взять и ответить: «Витя, иди на хуй!» В общем-то, я даже понимаю, что он ничего мне не сделает уже, что его физическая, материальная власть надо мной уже утрачена: мне девятнадцать, я взрослая женщина. Даже та магическая сила, которой обладают родители, считая раз… два… – досчитывал ли хоть один родитель до конца? Знает ли кто-то, что случается по ту сторону леденящего душу и никогда не произносимого «три»?
Но Витя имеет надо мной власть другой, непостижимой природы. Я следую за колебаниями его настроения, как за волшебной дудочкой[2], я отзываюсь на его выпады всем своим существом, как посуда для индукционной плиты, о которой никто точно не знает, как она работает. Это не просто страх, это что-то большее, будто с детства в наших с ним отношениях расставлены красные флажки, за которые я – сама не могу объяснить почему – не выхожу. Максимум того, что я позволяю себе, – звать его Витей за глаза, даже не Витькой. И фантазировать, что когда-нибудь…
2
Га́мельнский крысоло́в (
Легенда о крысолове, предположительно возникшая в XIII веке, является одной из разновидностей историй о загадочном музыканте, уводящем за собой околдованных людей или скот. Подобные легенды в Средние века имели весьма широкое распространение, при том что гамельнский вариант является единственным, где с точностью называется дата события – 26 июня 1284 года – и память о котором нашла отражение в хрониках того времени наряду с совершенно подлинными событиями. Всё это, вместе взятое, заставляет исследователей полагать, будто за легендой о крысолове стояли некие реальные события, уже со временем приобретшие вид народной сказки, однако не существует единой точки зрения, что это были за события или даже когда они произошли. В позднейших источниках, в особенности иностранных, дата по непонятной причине замещается иной – 20 июня 1484 года или же 22 июля 1376 года. Объяснения этому также не найдено.