Третьим членом комитета был бай Лазо. Потомственный хлебороб, он обрабатывал землю, не только завещанную ему отцом, но и ту, которую забросили его братья. Поэтому бай Лазо чувствовал себя независимым:
— Пока я работаю — с голоду не помру, — заявлял он. — А не буду работать — и есть не буду. Службы не жду, да и не нужна она мне.
Благодаря этому убеждению он был гораздо смелее и активнее, чем бай Крум и бай Сандо, хотя и те тоже ничего хорошего от власти не видели и не ждали.
Остальные два члена околийского комитета — Иван Стойнов, руководитель молодежной организации, и Тодор Младенов, технический работник комитета и ответственный за группу сел Красавской общины, — не были приглашены. Я считал, что на первое время достаточно будет и трех товарищей, а Младенова, этого активного и авторитетного парня, в скором времени я должен был разыскать сам.
Я подробно разъяснил обоим членам комитета новые задачи партии. Растолковал им программу Отечественного фронта, как широкую базу для объединения всех антифашистов, и снабдил их новейшими партийными материалами.
Заверения товарищей Крума Савова и Лазара Петрова, что они займутся выполнением новых задач, придали мне бодрости. Но я знал, что новые условия требовали от членов руководства выезжать в села, устраивать нелегальные собрания, организовывать открытые демонстрации, добывать оружие, для тех же, кому грозит арест, обеспечивать убежище и питание, а это едва ли было в их возможностях, хотя они оба молча согласились со всеми указаниями.
Как начало, совещание прошло хорошо, а последующая работа зависела от двух вещей: от активности руководства и от развития внешнеполитических событий. Последние оказывали исключительно большое влияние и на беспартийных, и на партийные массы, и в зависимости от того, кто выигрывал сражения на Восточном фронте — Советский Союз или Германия, — люди активизировались или же сникали. Поэтому, когда советские войска отступали, вести организационную работу было очень трудно.
Из Брезника мы за одну ночь перебрались в Трынскую околию. Первой нашей заботой и тут было связаться с партийным руководством, однако, отправляться сразу в город было рискованно. Следовало прежде всего отыскать в окрестностях человека, который организовал бы нам встречу. Таким человеком мы сочли ученика гимназии Петра Василева, родители которого обрабатывали исполу землю Алексия Захариева и жили в его кошаре, неподалеку от города. Петр учился в последнем классе и входил в состав руководства местного Союза рабочей молодежи; не так давно в организации произошел провал, и он попал в руки полиции; вышел оттуда Петр жестоко избитым.
Отец его, бай Васил — бывший перникский шахтер, давно встал под знамя рабочей партии и никогда не выпускал этого знамени из рук. Рядом с ним встали и все его дети. Несмотря на бедность, которую он никак не мог одолеть, бай Васил всегда шел в первых рядах пролетарских борцов. Кошара, в которой жила его многочисленная семья — десять человек, — не раз была свидетельницей многих партийных и молодежных совещаний. Они проходили под надежной охраной бая Васила или его сына Петра. Я был уверен, что дом бая Васила для нас всегда открыт, и мы направились прямо к нему.
Не дойдя до кошары, мы, измученные усталостью, свернули к окраинной махале[4] села Глоговица. Солнце давно уже взошло и, медленно плывя по крутому синему небосклону, немилосердно жгло. Кругом кипела работа. Молотьба была в разгаре, и люди, казалось, даже не замечали жары. «Но-о, пошла, Презда! Но-о, пошел, Вранчо», — доносилось с ближних токов. «Но-о!» — звенел где-то высокий женский голос.
Глоговицкие крестьяне молотили лошадьми. Они не знали ни жнейки, ни молотилки, так же, как и поля их не знали ни трактора, ни других машин. Здесь все оставалось таким же, как и сто лет назад. Крестьяне не жили, а мучились, и в этих мучениях день за днем проходила их нищенская безрадостная жизнь.
Мы нашли колодец. Он был глубокий, блестящий круг воды на дне его едва различался в мрачной тени каменных стен. Над ним покорно склонили ветви старые сливы, на стволах которых зияли выдолбленные дятлами глубокие раны и росли пучки серо-зеленого мха, похожие на козлиные бороды. Мы сбросили наши рюкзаки, в которых было по паре белья и немного еды, умылись и сели на траву. Возле нас кружили бабочки, пробовали свои еще ломкие голоса молодые соловьи, монотонно жужжали пчелы, легкий ветерок нежно гладил нам лицо, и на душе у нас стало так хорошо, так бодро.
4
Махала — район или квартал в городе или селе. В горных селах махала нередко представляет собой скорее отдельное поселение, выселки.