Дом ее прилепился у самого подножья горы, и к нему можно было незаметно спуститься, хотя рядом были и другие дома. Еще удобнее было пробраться в ее кошару. Поэтому, отправляясь к ней в первый раз, мы со Стефаном решили пойти именно туда.
Войдя в длинные, плетенные из буковых прутьев створки ворот, мы оказались в загоне. Соседские псы, учуяв нас, зарычали, но быстро затихли. В одной из хлевушек жевала свою жвачку корова с телком. При нашем появлении она задвигалась и встала. Мы притворили дверь и приставили изнутри к ней сломанную рукоять от лопаты. Вскоре корова успокоилась и снова улеглась. Теленок примостился возле нее и принялся ласкаться. Она отвечала ему тем же — это была опытная мать, выкормившая благодаря заботам бабушки Сеты уже нескольких коров и быков.
Мы поискали, на что бы нам сесть, и, не обнаружив ничего подходящего, подгребли на полу уже изрядно грязную солому, и расположились на ней. До рассвета уже оставалось недолго, и укладываться спать не было никакого смысла. Я рассказал Стефану, каким прекрасным парнем был Благой — сын бабушки Сеты. Постоянные аресты и преследования помешали ему закончить среднее образование, а ведь ученье давалось ему так легко! Он весь ушел в борьбу — она была для него важнее всего. Второй ее сын, Георгий, старался во всем следовать брату. Он тоже стал коммунистом, активно работал среди строителей, а теперь был готов принять участие и в вооруженной борьбе.
Как-то в сочельник, разложив на полу по обычаю подстилки, вся семья — бабушка Сета, Георгий, его сестра Милка, жена Крыстенка и Пешо, внучонок бабушки Сеты — уселись за праздничный ужин. Как все пожилые женщины, бабушка Сета придерживалась религиозных обычаев и настояла на том, чтобы Георгий перед тем как разломить лепешку — погачу — прочел молитву. Георгий против ожидания охотно согласился. Скрестив на груди руки, он от начала до конца прочитал «Мою молитву» Ботева. Крыстенка и Милка, которые тоже знали ботевскую «молитву», улыбались украдкой, а Георгий был серьезен, словно отправляющий службу священник, и продолжал:
Когда он закончил последнюю строфу «молитвы», бабушка Сета покадила над трапезой ладаном и сказала:
— Гьоше, первый раз в жизни слышу такую молитву, но она куда лучше тех, которые я слушала до сих пор. Я хочу, чтоб ты теперь всегда читал мне только ее.
Георгий согласился, скрывая улыбку в усах, и объяснил матери, что молитву эту сочинил не священник, а революционер, такой же, как и его брат, который ненавидел чорбаджиев и пожертвовал собой ради бедняков.
Услышав это, бабушка Сета прониклась еще большей любовью к Ботеву, он теперь занимал в ее сердце место рядом с ее незабвенным Блажо.
Только закончил я свой рассказ, как у ворот кошары послышался шорох. Прислушавшись, мы поняли, что это человеческие шаги, отошли в самый темный угол и притаились. Кто-то вертелся возле хлева и, увидев, вероятно, отодвинутый засов, причмокивал от удивления губами. Потом послышался немного сердитый женский голос:
— Эх, Крыстенка, Крыстенка, и где твоя голова — как же ты оставила незапертым хлев? Ведь собаки могут забраться и теленка загрызть.
Это была бабушка Сета. Рассерженная рассеянностью своей молодой снохи, она толкнула дверь, но та не отворилась. Она толкнула еще раз и озадаченно пробормотала: «Может, корова легла под самой дверью? Или кто-то внутри находится? Кто бы это мог отворить?» В это время я вытащил палку, которой была подперта дверь, и снова отбежал в угол. Бабушка Сета толкнула дверь в третий раз, решив растормошить ленивую корову. Дверь распахнулась, и она убедилась, что ни Крыстенка, ни корова не виноваты.
Маленькая, сгорбленная от тяжкого труда и старости, бабушка Сета замерла в изумлении на пороге. Она стояла в середине снопа света, ворвавшегося в распахнутую дверь и упавшего на нас. И в ту же минуту по ее сморщенному лицу потекли слезы. Она утерла фартуком глаза, сделала несколько шагов и, протянув к нам свои сухонькие руки, сказала:
— Где ж вы ходите, милые вы мои голубята, почему за вами гоняются эти проклятые псы? Когда ж разразит их гром небесный, когда их приберет к себе чума!