— Ясон, не спорь, — Мирьям старалась быть строгой, — Сладости — после еды.
Мальчик вздохнул и продолжил ковыряться в крошащихся кубиках сыра. Мирьям сидела напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела, как он ест. Совсем большой, подумала она, вот уже год как учится в хедере. А ведь кажется, это было только вчера — малыш Еошуа едва начал разговаривать, и вот однажды вечером, после ужина, сидя за столом при неверном свете масляной лампы, Йосэф сказал:
— Послушай, Мири — он всегда называл ее Мири, когда был в добром расположении духа или хотел с ней о чем-то посоветоваться, — Я говорил с рабби Александром, и он сказал… в общем, он считает, что Еошуа нужно дать второе имя.
— Зачем? — не поняла Мирьям, — какое имя?
— Здешнее, греческое, — объяснил Йосэф, — Пацану здесь жить. Если повезет — выучится, станет чиновником, как господин Доситеос. или ученым человеком, как рабби Александр. в любом случае, лучше, если его будут звать так, как всех, понимаешь?
Мирьям задумалась. У них в Галилее плохо относились к тем, кто начинал жить, как греки. Таких презрительно называли митъявним (обгречившиеся), и считалось позорным породниться с такой семьей, хотя ходили слухи, что даже в Ерушалаиме, среди служителей Храма, стало немало тех, кто вел себя, как гой, и даже ходил на стадиум, но это, конечно, было досужее вранье, которое Мирьям никогда не любила слушать. Здесь же, в Александрии, казалось, сам воздух был греческим, хотя все вокруг носили разные имена, говорили на разных языках и ходили в разные храмы, в том числе и в огромную синагогу в восточном квартале, и вроде бы никому не было никакого дела до того, как тебя зовут. Но раз сам рабби Александр советует. Мирьям подумала, что в Галилее это совершенно невозможно было бы сделать, даже если бы они с Йосэфом и решились на такое, потому что и его, и ее многочисленные родственники просто не позволили бы. Но здесь они были одни, и решать было — им.
— Но если не Еошуа, то как же?.. — Мирьям все не могла взять в толк, как можно изменить имя, данное при брит-миле9, на восьмой день от рождения, когда заключается таинственный и вечный союз еврея с Богом.
— Ясон, — ответил Йосэф, — Рабби Александр советует — Ясон.
— Ясон… — эхом повторила Мирьям, будто примеряя это имя к языку, — Хорошо, если ты считаешь, что так надо^ — Мирьям привыкла доверять мужу, особенно после того, как они покинули Иудею, добрались живыми до египетского берега, а теперь имели кусок хлеба, крышу над головой, и вокруг не скакали взбесившиеся от ярости лошади и не лязгали мечи — все сложилось так, как и обещал ей Йосэф, когда яффский порт скрылся за горизонтом. Он сделал все правильно, и теперь, если он говорит, что их сына будут звать Ясон — да будет так.
Мальчик уже справился с обедом, по настоянию матери вымыл липкие от смокв руки и снова убежал на улицу. Мирьям принялась готовить ужин — уже скоро солнце коснется треугольных крыш дворцов, что на западе от квартала Дельта, а потом и вовсе скроется за ними, и наступит ночь. В Александрии темнело быстро, почти так же, как и на холмах Галилеи. С приходом темноты вернется домой муж — последнее время он все чаще работал не в своей мастерской, а на новом месте — в Мусейоне, что в царском квартале. Йосэф работал у ученого мужа, которого он называл рабби Герон, помогал мастерить ему какие-то "машины" — Мирьям с трудом понимала, что это такое и зачем, хотя одну из этих машин видела своими глазами, как и самого рабби Герона. Это было в один из дней Песаха прошлого года, когда вся Александрия, по совпадению, отмечала день своего бога Сераписа, и в этот день не работали ни евреи, совершавшие накануне ночью седер10, ни остальные жители города, чествовавшие голубую статую своего главного бога с корзиной плодов на голове. Йосэф с семьей гулял по городу, и толпа вынесла их на площадь перед горой храма Сераписа, где у самых ступеней, ведущих наверх, была выстроена странная конструкция со множеством занавесей, вокруг которой толпились горожане. Мирьям услышала в гуле толпы слово "театрон" и удивилась, потому что на знакомый ей театрон это было совершенно непохоже, но тут трижды ударил гонг, самый верхний занавес раздвинулся, и перед зрителями задвигались деревянные фигуры людей, строивших корабль. Мирьям не верила своим глазам: это были не живые актеры с масками на лицах, нет — это были плоские куклы,
какие порой можно купить на рынке для детских игр, но они двигались, каждая по-своему, и не было видно ни одного человека, который бы управлял всем этим действием — все происходило само по себе, то есть — по волшебству. Неужели Серапис действительно настолько могуч, что может творить чудеса, ведь это происходит у его храма? — в смятении подумала Мирьям. Она посмотрела на Ясона — мальчик стоял с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, казалось, он впитывал каждое движение и каждый звук, доносившийся от "маленького театрона" — так Мирьям назвала про себя конструкцию с движущимися фигурками. А вот Йосэф, похоже, не был удивлен совершенно — он смотрел на действие, слегка прищурившись, и порой что-то шептал про себя.
10