— Приходи завтра утром в Мусейон, — сказал Герон, — Скажешь страже — к Герону-механикосу, они поймут. Знаешь, где Мусейон?
— Нет, господин.
— Ммм. Придешь в квартал Брухейон — это недалеко от вашей Дельты, там спросишь. Только оденься почище: Брухейон — царский квартал, оборванца и задержать могут.
— Спасибо, господин, приду обязательно.
Йосэф взял за руку Ясона, продолжающего разглядывать замысловатые конструкции Герона, тронул за локоть Мирьям и потянул их к выходу, на площадь. Герон уже смотрел в свой папирус, водя пальцем по строчкам, бормотал какие-то цифры — что-то подсчитывал в уме. Вдруг он поднял глаза на Йосэфа.
— Послушай, друг мой. Ты из Дельты, да? Ты — еврей?
— Да, мой господин, еврей.
— Ага. — Герон пожевал губами, потом махнул рукой, — Ладно, не страшно. Приходи.
Глава 3
Государство Израиль, наши дни
Как ни странно, до этого жизненного этапа писателем я не был. Филолог — это мастер, но не в булгаковском смысле, а в сугубо прикладном. Мне приходилось работать и корректором, и редактором, я непосредственно участвовал в рождении книги, но надеть на себя ярмо автора — это мне в голову как-то не приходило. Наверное, не чувствовал себя достойным. Или — достаточно квалифицированным. А на самом деле — наверное, просто не было нужды. Уже потом я понял, что писатель — это не та профессия, которую выбирают, а та, что выбирает тебя сама. Да и не профессия это, а — образ жизни. Особое устройство зрения, вроде как фасеточный глаз мухи. Или как у рыбы, что смотрит сразу в обе стороны. А еще точнее — это род психического расстройства. Замысел — как раздвоение личности, он разрывает тебя, если не перенести его на бумагу. Будит ночью, вмешивается в дневные занятия. Но началось все с мелочи — "когда б вы знали, из какого сора"… Как и все гуманитарии,
в юности я пописывал стишата, мнил себя поэтом. Потом это прошло, но навык остался. И вот, трудясь в "Рабсиле", занимаясь по большей части уборкой, я принялся повторять строчки классиков, что помнил наизусть — про себя, чтобы не так противен был окружающий мир_ а потом вдруг и сам стал, как в старые добрые времена, плести рифмы, и выходило у меня что-то желчное, саркастическое…
Я работаю в говне,
Платят здесь неплохо мне,
Мне не нравится одно —
Мне не нравится — говно!!
Мой начальник приходил,
Очень он меня хвалил,
Он сказал, что нужно мне
Больше пребывать — в говне!!
Мимо девушки идут,
Крутят попой там и тут
Я пошел бы с ними, но —
На лице моем — ГОВНО!!11
Я это даже не записывал — зачем? Кому это можно было показывать? Супруге? Увы, я понимал, что мой сарказм понимания не встретит, ибо юленькины дела шли много лучше моих. Это вообще само по себе было новое ощущение: раньше ведь у нас с ней была наша жизнь, а здесь, под небом голубым — вдруг стали по раздельности, ее и моя. У меня — понятно что, а у нее — курсы языка, потом несколько месяцев обучения программированию в каком-то колледже и сразу — работа по новой специальности, да с такой зарплатой, что дух захватывало. Хайтек на подъеме! — говорили вокруг. Самое главное сейчас — бизнес дотком! (Убейте меня, не знаю, что такое дотком, и даже чтение пухлых пятничных газет на русском не спасало — такие мелочи авторы не разъясняли, просто лихо отщелкивали термины, и все всё понимали, и ныряли в хайтек обетованный, чтобы вынырнуть где-нибудь в Штатах — релокейшн! Или в какой-то совсем невероятной Японии — командировка! И только лохи вроде меня плелись каждое воскресенье на постылую работу.). А с зарплатой юленькиной вообще смешно вышло. Счет-то у нас общий был, репатриантский, вот я и увидел в распечатке изрядную сумму, и порадовался за нее, что не обманули, и пошутил — мол, я с тобой дружу, раз такие дела! А она мне: а я, говорит, ни с кем не дружу! Я-то за ответную шутку принял, а потом оказалось — нет, серьезно все. Следующую ее зарплату я уже не увидел — оказалась, супруга моя открыла себе отдельный счет. Объяснять особо ничего не стала — не парься, Орлов, сказала, так удобнее. Ну, раз так…
А потом я начал писать рассказы. Я погружался в прошлое — не потому, что оно было такое чудесное и мне хотелось бы снова туда попасть, нет, просто. тот мир был знаком и понятен, у него было начало и мне, автору, было известно, чем он закончится. И я рисовал картинки оттуда, из холодных девяностых: например, про парнишку, который хочет продать иностранцам свою коллекцию советских юбилейных рублей, как он идет на Арбат и высматривает в толпе пару американцев, как идет вслед за ними и мечтает, что вот сейчас, они выйдут с арбатской толкучки, пойдут к метро — а он тут и подкатит к ним, вдали от арбатской шпаны и ментов, и на своем неплохом английском предложит им купить за сотню долларов свое сокровище. и как он потратит деньги, как купит подарки родителям. А на выходе с Арбата американцы садятся в припаркованную иномарку и уезжают. Или вот, лирический рассказ про студента, приехавшего откуда-то из провинции, который подрабатывает в ночном ларьке и живет в общаге, и влюбляется в одну девушку, которая часто покупает у него сигареты, начинает заговаривать с ней, она отвечает ему. И вот однажды он, набравшись смелости, приглашает ее на свидание, а она, с сожалением глядя на него, озвучивает свои тарифы: сколько в час, а сколько — на всю ночь. и, разумеется, цены в свободно конвертируемой валюте. Это были рассказы без особого сюжета, в них почти ничего не происходило, только простые и банальные вещи, из которых и состоит наша жизнь. Но я старался передать атмосферу тех лет в сломавшейся стране с ее запахом курева на морозе, обедневшими неухоженными городами, растерянными людьми, ищущими тепла. Стихи тоже писались, и не только пошловатые:
11
Здесь и далее приведены стихи участников литературного кружка "Музы Кармиэля", рук.
Бронштейн Л.