День шестой. Светает. Из своих дверей
Сонно вылезает эмигрант-еврей.
Подработать, если будет добр Бог, Он идет, невесел, мимо синагог.
В синагогах лампы и шаббат шалом.
Тень от эмигранта скрылась за углом.
Утром помолиться — лучше дела нет…
А тебе — трудиться, вот такой Завет.
Подметать дорогу, подстригать кусты…
Подожди немного, отдохнешь и ты.
Однажды я шел на работу ранним утром — послан был убирать центр отдыха, что-то вроде спортивной базы с бассейном, и явиться нужно было аж к шести утра, благо, оказалось место недалеко от дома, и шел я прохладными, не проснувшимися еще улицами. На углу пустыря (сухая коричневая земля, пыльные колючки, незаконно сваленная куча мусора) стояла ешива — религиозное учебное заведение для мальчиков. За забором, затянутым голубой пластиковой тканью, виднелось массивное здание синагоги и вагончики, в которых жили ученики. У заднего, технического выхода, рядом с зелеными мусорными баками, я увидел несколько книг, брошенных прямо на землю — в глаза бросилась кириллица на обложках, и я замедлил шаг. Толстой, томик рассказов Чехова. и в мягкой дешевой обложке — Библия… Я наклонился, чтобы прочесть мелкий шрифт — просто не верил своим глазам. Ах, ну конечно: Ветхий и Новый Завет. Теперь все стало более-менее понятно. Семья репатриантов отправила сынишку учиться — не устояли перед выгодными условиями (рекламой школы "Возвращайтесь!" были забиты все газеты и оба радиоканала на русском. Возвращайтесь к вере, в смысле). Полный казенный кошт, минимальная плата, и, как уверяют — прекрасное образование! А немного традиций помешать не может — мы же все, в конце концов, евреи. Вот и снарядили отпрыска сообразно своим интеллигентским представлениям: как же без книжки под мышкой, без томика полюбившейся с детских лет классики? Ну и по специальности, понятное дело, а
Библия — она и есть Библия, и какая разница, сколько их там, этих заветов. Разница, увы, была: рука ученого раввина не пощадила неподходящую литературу. Надеюсь, юношу несильно ругали — не виноват же он, что у него дураки-родители… Я подобрал Библию и на досуге начал читать, причем с конца — с того Завета, который в окружающей меня реальности был, что называется, le mauvais ton12. Да и не читать, конечно, а перечитывать — невозможно было вырасти в парадигме русской культуры и не ознакомиться с базовыми христианскими концепциями, тем более что еще совсем недавно интересоваться этой тематикой, как и еврейским вопросом, было как бы запрещено, а значит — привлекательно для юных душ. Ну а когда открылись шлюзы — пытливому разуму стало доступно все, от Торы (в России ее стыдливо называли Еврейская Библия) до Бхагават Гиты. На исторической же Родине, по крайней мере, в ее русскоязычном сегменте, где я, волею обстоятельств, и пребывал по большей части, никакими "тремя религиями" и не пахло. Синонимичность понятий "еврей" и "иудей" даже не обсуждалась. К традициям (религиозность пряталась именно за этим эвфемизмом) было принято относится с уважением. На людей, ведущих религиозный образ жизни и потому выделяющихся одеждой, поведением и одухотворенным выражением лиц, следовало смотреть снизу вверх и к их мнению всячески прислушиваться. Быть же неевреем было точно так же неловко, как быть евреем среди русских в России. То есть, конечно, все зависело от окружения, и ежели люди рядом с тобой культурные, то жидом, разумеется, обзывать не станут, но. поглядывать, если что, будут косо, а то и пошутят когда, анекдотец расскажут с душком и будут смотреть пытливо, как отреагируешь: засмеешься вместе со всеми или нет. Здесь было по сути то же самое, только наоборот: ну, ты ж не гой какой-нибудь, сказал мне как-то коллега по уборке. И пышным цветом, будто удушливые цветы на кустах жасмина по весне, распустилось национальное самосознание в юленькиной семье. Мы бывали званы на Шаббат (то есть ужин вечером в пятницу) почти каждую неделю, и надобно было видеть Соломона Марковича, важно совершающего кидуш13 (иврита он не знал, и молитва была напечатана русскими буквами на листочке — подсунули добрые хабадники). В московской жизни, в миру, тестя звали, конечно, Семеном Михайловичем, никакой кипы он не носил и в синагогу не хаживал — за это можно было во времена оные и партбилет на стол положить. Но на родине предков — дело другое. Тесть и теща частенько пускались в ностальгические воспоминания о своем приезде — дескать, прилетели мы как раз на Песах (они выговаривали — Пэйсах, с идишским произношением, хотя идишем не владели так же, как и ивритом), и так переживали, что магазины уже закрыты и мацу не купить! Слава Б-гу (а вот этот оборот следовало произносить на святом языке: барух а-шем, и ведь произносили!), хабадники выручили. Я вежливо выслушивал все эти знакомые уже истории, а сам думал про поколение их родителей, а для меня — дедушек и бабушек — парней и девушек, вырвавшихся из черты оседлости и покорявших столицы рухнувшей империи ("черноголовые понаехали!" — так шептались про них коренные, но именно шептались, в двадцатые за антисемитизм можно было и под высшую степень социальной защиты угодить), с головой нырнувших в светскую жизнь, оказавшейся, впрочем, советской. А потом была война, ставшая для кого-то Холокостом, а потом был липкий страх сорок девятого, когда готовились к депортации и чуть ли не к публичным казням на Красной площади — но пронесло… И вот — дома, в своей стране… По крайней мере, таков был общий, официальный настрой — и не моги назвать себя или сотоварища эмигрантом, ни-ни! Это во всякие там америки, или, не дай Б-г, германии — эмигрантами едут, в чужом углу черствую корку жевать! А мы — возвращаемся, репатриируемся! Конечно, все это грело душу и ласкало эго, но очень быстро приходило понимание своего незавидного места в иерархии этого чудом выстроенного в пустыне национального дома. Нет, были и те, кто стоял еще ниже: арабы — фи, ну это вообще. Потом — всякие неевреи: члены семей (от формулировки "смешанный брак" никто не вздрагивал — ну что вы, никаких ассоциаций с расовыми теориями и нацистами, это — не здесь, это — на уроке о Холокосте), "русские тещи" и прочие. Ну а выше — там был много кто. На год больше репатриантского стажа — уже крут, уже можешь одобрительно и ободрительно покивать новичку: не спеши, все будет в порядке, сначала съешь свою бочку говна, как мы ели, и только потом — молоко и мед. А элита — конечно же, местные, рожденные в стране, "сабры", или, как их называли в нашей среде, "израильтяне" (слово это выговаривалось как с почтением — "В нашем районе селятся только израильтяне!", так и с презрением — "Ну, какая там у этих израильтян культура."). Недостижимый идеал — израильтянин с европейскими корнями ("белый", ашкеназ14), не вот прям совсем религиозный, нет, но — в кипе, жена в длинной юбке, с покрытой головой, деток куча-мала. Вот поэтому тесть и теща мои спали и видели, как бы выдать младшую свою дочку, Юлину сестру Раю, за израильтянина. Рая была хоть и младше Юли, но уже в том возрасте, когда о замужестве девушки начинает беспокоиться вся семья. Сама же девушка на эту тему не особенно заморачивалась, трудилась в хайтеке, как и сестра, крутила романы с холостяками из своего круга, самостоятельными мужчинами лет тридцати, у которых хватало здравомыслия не связывать себя узами брака. Холостяки сменяли один другого и почему-то всегда оказывались русскоязычными, что повергало Соломона Марковича и его супругу в расстройство, а меня подвигало на сочинение ехидных коротеньких стишков типа: