Важным человеком, большим начальником! Ну а сейчас, конечно, приходится вот^ на уборке^). Но у людей искусства эта неустроенность носила какой-то глобальный характер. Конечно, в первую очередь они страдали от скудости существования, но более всего — от понимания бессмысленности своего занятия литературой. Отчасти оказались правы те, кто, провожая нас в эмиграцию, кликушествовал: вы потеряете язык, потеряете читателя! Так и случилось. Даже собственные дети моих товарищей, продолжавших упорно говорить дома на русском, стремительно уходили в ивритскую среду, и было ясно, что, повзрослев, они просто не смогут прочесть то, что написал в свое время папа. Что уж говорить о "широком круге читателей" — его попросту не было. Вроде бы рядом, а на самом деле — в дальнем далеке, плыл огромный круизный лайнер израильской литературы на иврите, там кипели свои страсти, работали издательства, критики разражались статьями, кто-то получал премии, приобретал мировое имя, оказывался в центре некоего околополитического скандала из-за своей общественной позиции^ Наша же русскоязычная лодочка болталась на волнах где-то в стороне, проходила по разделу "развлечения понаехавших", министерство абсорбции считало хорошим тоном подкинуть малую копеечку для организации какого-нибудь клуба или даже издания поэтического сборника, но на этом все и заканчивалось. Далекая же метрополия жила своей жизнью, там хватало своих "русскоязычных" авторов с нерусскими фамилиями, там издавались свои толстые журналы и вручались свои премии… Под "эмигрантской" литературой там понимали поколение Набокова, Бунина, Замятина, но никак не нас, эмигрантов последней волны, не нашедшей еще своих историографов. Было одно-два имени, кому удалось, застолбив участок там, продолжать окучивать его уже отсюда, но это были примеры персональных удач, не делавших погоды для остальных. А моим товарищам хотелось в первую голову даже и не гонораров, не премий, не положительной критики в центральной прессе (хотя кто б отказался!) — им хотелось быть богемой. И они старались соответствовать этому образу: придумывали громкие названия своим объединениям (наша студия, к примеру, именовалась "Арфа Царя Давида"), бравировали своими неудавшимися карьерами (Художник должен быть беден! Избыток тепла всегда мешает изобилию дней! — подобрать подходящую цитату можно было без труда), много пили (тут никаких цитат не требовалось, все было ясно без слов), напропалую развратничали (я творческий человек, мне нужен импульс!). Но увы, богемой мои бедные товарищи не были. Они были скромными эмигрантами, безуспешно пытающимися почесать собственное эго, вот кем они были.
Саша Елин, оказавшийся прекрасным рассказчиком (что неудивительно — в газете он отвечал за фельетоны), частенько развлекал нас историями из прошлого и настоящего русскоязычной литературной тусовки нашей новой Родины: "…а он такой смешной чудак оказался: написал, вообразите себе, целый роман — "Внучки Фошкина". Ну, тут как бы юмор уже в названии: на иврите-то фамилию Пушкин именно так чаще всего и прочитывают. И в романе этом изобразил всю компанию нашу, все наши развлечения, особенно на девчонках отыгрался: описал, как самопровозглашенные литераторы, отцы эмигрантских семейств, тискали по углам худосочных поэтесс, а те потом, после заседания литклуба, прямо там же, на стоянке, и отсасывали им в старых "Субару "да "Мицубиши"; как, навоображав о себе сорок бочек арестантов, влипали в разные дурно пахнущие истории — одному гению даже пришлось в срочном порядке эвакуироваться обратно на доисторическую Родину, так как обвинили его, ни много ни мало, в приступе педофилии — а вот нечего к разведенкам с детьми подкатывать! А что ж вы хотите — дети, чаще всего, в новом папе ни хрена не заинтересованы! А они, детки, нынче образованные, права свои да обязанности чужие знают туго: одна жалоба — и все, покатилось колесо по косточкам. Описал также, как издавали свои книжонки говенненькие, за счет скудных пособий эмигрантских да зарплат минимальных, как потом совали всем, и едва знакомым тоже, экземпляры (да еще в надежде, что надписать попросят — ах, нет, не просили, и потом уж сами, без всякой просьбы, надписывали: дорогому имярек, мол, от автора!). Даже словечко придумали: "распродарить тираж", вот ведь как! В глубине души-то, изнеженной да израненной, все-таки продать мечталось! Заработать любимым трудом хотелось! Так вот, живописал он все это с юморком, с иронией, даже и без особой злобы, надо сказать, по-доброму так, но все ж никого не пощадил и по своей персоне тоже прошелся, вывел сам себя под узнаваемым псевдонимом: такой, знаете ли, сорокалетний лысеющий мальчик, до сих пор живущий с "аидыше мамэ"15. Думал: что ж, понравится всем, посмеемся вместе. Ан нет. Обиделись люто, причем все. Один, самый знаменитый, что наездами в клубе бывал, потому как жил на две страны — ну, который с самим Шендеровичем на ТВ мелькал в свое время — так вот, этот знаменитый нашему герою и вовсе пощечину залепил, как в старые времена: дескать, ты супругу мою, голубку белую, в романе своем паршивом вывел ханаанскою блудницею, и она через это зело в печали пребывает. В