— Чем же живет ваша община? — спрашивал Филон, и гость отвечал:
— Земледелием и ремеслами в поте лица добываем мы хлеб свой, но главное наше дело — изучение Закона, этому мы посвящаем большую часть своего времени, особенно в Святой Шаббат. Святость Шаббата для нас нерушима, как нерушим сам Закон: мы не занимаемся мирскими делами ради имущества или прибыли в Шаббат, не возносим ничего на жертвенник, не помогаем отелу скотины и не вытаскиваем ее, если она вдруг упадет в ров. И даже если брат наш упал в водоем или некое другое место — никто не вытаскивает его с лестницей, веревкой или с каким другим орудием, ибо святость Шаббата важнее. И еще — мы не посылаем сына чужака, чтобы сделать потребное себе в святой день, как это делают прушим23, эти лжецы и лицемеры!
— Ты сказал — вы воины в походе. Искусны ли вы в воинском ремесле?
— О нет, мой господин, это так же чистая аллегория. Мы — воины духа, мы ждем Машиаха, который поведет нас в бой против Велиала и его присных, но пока — мы чураемся оружия и не проливаем кровь. Среди нас вы не найдете ремесленника, изготовляющего луки, стрелы, кинжалы, шлемы, панцири, щиты и вообще никого, делающего что-либо, служащее для войны. Мы стараемся стать образцом благочестия для всех сынов Израиля.
Солнце уже касалось сандалий сидевших в утренней тени, а гость все говорил и говорил, и глаза его горели неистовой убежденностью. Филон внимательно слушал, кивал и порой делал торопливые заметки стилусом на покрытой воском дощечке. Бесшумно появился слуга, поставил перед собеседниками раскладной столик на тонких ножках, на нем — поднос с фруктами, хлебом, сыром и кубками с водой. Филон предложил собеседнику угощаться, а сам пробежал глазами по сделанным записям и вздохнул:
— Что ж, друг мой, ты принес отрадные вести. Как прекрасно, что в Святой Земле есть люди — ревнители Закона, взыскующие истины, и это в наше смутное время! Эх, сбросить бы мне лет двадцать с плеч — непременно вступил бы в вашу общину!
Гость, осторожно отхлебывая воду из кубка, бросил на Филона острый взгляд и тут же отвел глаза. А Филон продолжал:
— Но увы, я уже весьма немолод… Кроме того, передо мой стоит важная задача: я пытаюсь разъяснить язычникам смысл нашего Закона. И между прочим, среди них есть достойные мужи, славные своей ученостью — просто они не понимают величие Яава и истинности Закона, который дан нам через Моше-Пророка. Как ты полагаешь, друг мой, эта задача по плечу такому старому и скромному еврею, как я?
Собеседник Филона вдруг вскинулся и посмотрел ему прямо в глаза, и философ даже слегка отшатнулся, будто его толкнули в грудь — такую ярость он увидел в черных глазах сидящего напротив. Впрочем, через секунду гость снова расслабился, потупил взор и произнес почтительно:
— Разумеется, господин Филон, ваш труд найдет милость в глазах Всевышнего.
— Но все же я хотел бы оказать вам хоть малую, но помощь, — сказал Филон и достал из складок тоги увесистый кожаный мешочек, — Пожалуйста, прими это в знак моего глубокого уважения к Единству.
Собеседник принял дар, почтительно склонив голову и промолвив приличествующие слова благодарности. В глаза же старому философу он не смотрел.
церемониться. Подождав, пока хозяин отойдет подальше, сидящие за столом сдвинулись головами, будто заговорщики.
— Ну, как? — спросил один, — Получилось?
Тот, кого спрашивали, вместо ответа достал из-за пазухи увесистый кожаный мешочек с буквой "фи" на толстом боку и бросил его на середину стола. Мешочек брякнул.
— Старый болван раскошелился, — удовлетворенно сказал он, — Честно говоря, мне стоило большого труда сдержаться и не придушить его прямо там, на скамейке. Можете себе представить, братья — этот обгречившийся старик, который предпочел жирную шею и даже не знает священного языка, толкует Тору для гоев! И еще имеет наглость хвастаться этим прегрешением! Впрочем, здесь, в Мицраиме, вреда от него немного — главное, чтобы этого козла можно было иногда подоить!