Наконец к ним подошел портовый служащий в чистой тунике, сказал что-то на койне, поманил за собой, и вскоре все три семьи из Иудеи выстроились в небольшую очередь к столу таможенного чиновника, стоявшему под навесом. Перед чиновником лежали свитки, коробочки с каламосами, стояли деревянные баночки с разноцветными чернилами. Узнав, откуда прибыли беженцы, чиновник заговорил с ними на койне, иногда вставляя арамейские слова.
— Кфар-Нахум? — переспросил он Йосефа, ответившего на вопрос о месте проживания, — Не слышал. Ке-фар-но-кон — так и запишем, так понятнее. Следующий!
Зарегистрировав приезжих, чиновник быстро нацарапал каламосом несколько слов на обрывке папируса, с силой вдавил в него перстень-печать с мизинца левой руки (на каждой руке у чиновника красовалось по три печатки — видимо, для документов разного характера и разной степени важности), затем жестом подозвал к себе Йосэфа.
— Отдашь это помощнику этнарха, он скоро прибудет, пока же ждите здесь. Добро пожаловать в Александрию! — таможенник, видимо, решил, что в этой группе Йосэф является старшим, поскольку в бороде у того уже заметно пробивалась седина. Между тем, Йосэфу было всего 28 лет — возраст, конечно, уже не юношеский, но все еще изрядно отдаленный от старости.
Наконец приезжие услышали первую за все утро фразу на родном языке: "Шалом, друзья!" — так обратился к ним помощник этнарха (главы еврейской общины города), полноватый юноша по имени Доситеос, с хорошим еврейским лицом и шапкой курчавых черных волос на голове. Он бегло говорил на правильном арамейском, но с заметным акцентом, и порой в его речи мелькали греческие слова. Доситеос сообщил, что на выходе из порта ждет повозка, которая отвезет их в гостевой дом при Большой синагоге, где они смогут разместиться на первое время и отдохнуть. Завтра, после утренней молитвы, этнарх с удовольствием побеседует со всеми тремя мужчинами, послушает новости из Эрец-Исраэль и расскажет им про жизнь в Александрии.
Крытая повозка, вместившая все три семьи и их вещи, резво катилась на восток, в сторону Ворот Солнца, туда, где находился еврейский квартал города. Покрытие дороги было на удивление гладким, и повозку почти не трясло, ехать было чрезвычайно удобно. Дети уже устали и хныкали, расплакался и младенец Еошуа, и Мирьям кормила его, прикрыв грудь куском легкой ткани. Йосэф придерживал ее за талию, другой рукой держась за край повозки и глядя в проем, в котором убегала назад солнечная улица Великого Города (потом Йосэф узнает, что у нее есть название — Канопик): широкая, словно поле, обрамленная тротуарами, по которым торопливо шли люди в разных одеждах и даже разного цвета кожи, будто весь город был огромным портом, где чужестранцев с их удивительной внешностью и непонятными языками больше, чем привычных глазу и уху жителей страны. Здесь, в Александрии, все было как-то не так.
Йосэф навсегда запомнил эту яркую картинку: вид главной улицы из повозки, едущей из Малого порта, первую картинку его новой жизни. Его самого и его маленькой, оставшейся без родни и друзей, семьи. "Шма, Исраэль"2, — шептал про себя Йосэф. Адонай3 простит ему, что он спустился в Мицраим4. Это небольшая цена за то, что они смогли убежать от очередной войны и остались в живых. Все будет хорошо. Амэн.
Глава 2
Государство Израиль, наши дни
Удачно жениться — это очень важно, говорили мне в юности. Предел мечтаний — жениться на иностранке. Ну, или хотя бы на дочке главы какого-нибудь совместного предприятия. Тесть-бизнесмен — это вообще прекрасно, сразу гарантия достойной работы. Но главное — чтобы невеста была еврейка. В этом вопросе варианты и компромиссы исключались. А как же ты с русской девочкой в Израиль уедешь? — изумлялись мамы, бабушки и тетушки. Особо упрямым юношам из хороших, породистых семей, объясняли: ты же не хочешь, чтобы настал день, когда жена обзовет тебя жидом? На это трудно было что-либо возразить, и мы, молодые москвичи времен раннего российского капитализма, подыскивали себе подходящую пару в подходящих местах. А времена те были замечательные: наступила свобода, и многие уехали сразу, быстро и торопливо, на пустое место, будто боясь, что закроется окно возможностей — но оно не закрывалось, а наоборот, жизнь в столице кипела, и вот что интересно: чем больше евреев уезжало, тем активнее бурлила еврейская жизнь: открывались клубы, еврейские школы, курсы иврита… В московском офисе Сохнута постоянно читались различные лекции, приезжали израильтяне и американцы, хабадники5 и светские, и во всем это была какая-то щекочущая новизна и сознание своей особости: мы — не такие, как все, мы — евреи, и хотя мы живем здесь, в России, но есть у нас своя страна — Израиль, в которой многие из нас еще ни разу не были,