— Геро, дружище, — сказал Филон, и голос его дрогнул, — Ты обращался к лекарю Мусейона?
— К лекарю… — Герон быстро взглянул на Филона и вновь опустил глаза в манускрипт, — Наш друг Теон знает свое дело, но боюсь, тут даже он бессилен. Самый дельный совет, что он мне дал — это написать testamentum33…
— Геро. — Филон не знал, что сказать, на его глаза навернулись слезы.
— Ну, ну, — сказал Герон, заметив смятение друга, — перестань, Фило. Помнишь, что писал мудрец Димитриус: "Время рождаться, и время умирать…"? Ты же сам доказывал Лисимахосу, что Провидение не допустит гибели мира, ибо как его потом восстановить? И значит, мир вечен. Я и тут с тобой соглашусь — в том смысле, что смерти нет, но есть изменение: и для целого мира, и для каждого человека. Итак, наш мир устроен разумно, и глупо бояться этого. Впрочем, я по-прежнему полагаю, что того бога, которого вы воображаете себе чем-то вроде мирового каезара, не существует. И вот почему. Смотри сюда!
Заглянув в развернутый перед ним манускрипт, Филон в мерцающем свете очага увидел рисунок, напоминавший симметричный холм, разделенный вертикальными линиями. Под основанием холма красовались непонятные Филону знаки и несколько формул.
— Все началось с игры в кости, — сказал Герон, — точнее, с наблюдения за играющими. Однажды я вдруг подумал — а можно ли исчислить вероятность того, что при броске выпадет то или иное значение? Ведь результат броска — это случайность в чистом виде! Но властен ли закон над случайностью? Я одевал свою рабочую тунику, чтобы не выделяться, и сидел в таверне квартала Ракотис — смотрел и записывал выпавшие очки. Однажды меня приняли было за соглядатая и чуть не побили, — усмехнулся он, — но все обошлось. В результате этих наблюдений я пришел к выводу, что если наблюдаемое событие (выпадение некоего числа) является действительно случайным (то есть никто из игроков не жульничает), то вероятность наступления этого события поддается вычислению, то есть предсказанию! Закон — существует, даже в случайности! Но чтобы разглядеть его, число наблюдений должно быть весьма большим — даже нескольких вечеров в таверне недостаточно, друг мой! Тогда я придумал испытание, которое дало мне возможность выделить фактор случайности из множества прочих. Для этого все прочие пришлось, по возможности, уравновесить, сделать одинаковыми, не допускать их изменения. В своем дворике я посадил несколько грядок различных растений — тех, что придают пикантный вкус пище. Я тщательно отбирал семена: принимал одинаковые, отбрасывая слишком маленькие или слишком большие. Я посадил их все в один день, на одинаковую глубину, и следил, чтобы мой слуга поливал весь участок в одно и то же время и тратил строго одну амфору воды за раз. Тень не падала ни на одного из моих питомцев — я растил их на открытом месте. Я проредил всходы, оставив равное расстояние между всеми травинками. Как ты уже понял, все они, таким образом, оказались в совершенно одинаковом положении, и в награду я ожидал — чего? Как ты полагаешь, Фило — что я должен был бы увидеть?
— Что? — непонимающе спросил Филон.
— Эх, дружище, а еще философ! Многомудрые размышления лишили тебя простого здравого смысла, основного орудия испытателя! Я ожидал — должен бы был ожидать, как сделали бы многие на моем месте, что все растения вырастут одинаковыми! И когда они достаточно вытянулись, я стал замерять их высоту: каждые несколько дней, до тех пор, пока они не перестали расти и мой слуга не собрал изрядный урожай пряностей, который теперь высушен, растерт и разложен по мешочкам. Так вот, друг мой Фило, — голос Герона зазвучал торжественно, — Мои питомцы оказались вовсе не одинаковыми! Для каждого сорта, в пределах каждого дня — да, они были похожей высоты, но не строго одинаковой. Я взял каждый такой набор чисел, разбил их по значению высоты на группы с шагом в две уники34, посчитал, сколько растений попадают в каждую группу и расположил их на рисунке от меньшей высоты к большей. Смотри: по горизонтали — высота, по вертикали — число попаданий в группу. И во всех случаях у нас получается одна и та же фигура! — и Герон победно коснулся пальцами манускрипта, — Вот эта перевернутая корзина!