— Почему не сегодня? — поинтересовался Воронцов.
— По кочану, — рявкнул эскулап, — завтра, значит — завтра.
Получив столь содержательный ответ, Влад спустился вниз и уселся на крыльце. Он нарочно не стал смотреть на карту, но теперь его так и подмывало вернуться и глянуть — вдруг что изменилось в лучшую сторону.
Впрочем, один день ничего не решает. Не такая уж он важная фигура, Владислав Воронцов, чтоб без него республиканцы не смогли выиграть войну. А выиграть ее теперь будет нелегко.
Последние слова он произнес вслух. Или нет, вслух он пробормотал про важную фигуру… А вот ответил ему кто-то другой.
Владислав поднял глаза.
Перед ним стоял Трансильванец…
— Ты мне нужен, — сказал Трансильванец, когда они с Владом медленно прогуливались по крохотному больничному саду. От калитки и обратно, к крыльцу. Он совсем не изменился, их чудесный приглашенный преподаватель. Теперь он выглядел Владу ровесником. Ну разве что военная форма, при виде которой Воронцов непочтительно присвистнул: оказалось, тот, кого они принимали за штатского щеголя, был в звании полковника. Ну и звали его теперь по-другому.
— Почему я? — задал наконец Влад дурацкий вопрос.
— Тут было две страницы комплиментов, — устало отозвался Трансильванец, — я очень придирчиво отбираю людей. Если говорю, что нужен мне ты, значит, это так и есть.
Нет, все же он изменился. Владу раньше не доводилось видеть, чтоб Трансильванец был напуган. А сейчас в темных глазах мелькнуло что-то похожее на страх… Нет, не страх — за себя Трансильванец не боялся нисколько. Но древний ужас перед Бездной был ведом и ему.
— Это будет конец, Ворон. — Трансильванец поймал его взгляд. — Ты не знаешь, что они творят и чему служат. И даже если я расскажу тебе все, что узнал о них сам, — а кое-что я скажу обязательно, — всего кошмара ты не поймешь.
— А ты понимаешь?
— Нет. Для того чтобы понять это до конца, надо… Как минимум надо идти тем же путем. Просто знай, что допустить этого нельзя. Будет конец всему.
Они еще раз прошлись до калитки и обратно.
— Вряд ли ты собираешься действовать библейскими методами, — кисло сострил Влад.
Трансильванец усмехнулся, становясь прежним.
— Вполне библейскими, — ответил он, — в книге, которую ты, подозреваю, даже не открывал, сказано: «Я дал повеление избранным Моим и призвал для совершения гнева Моего сильных Моих, торжествующих в величии Моем…[8] Я накажу мир за зло, и нечестивых — за беззакония их, и положу конец высокоумию гордых, и уничижу надменность притеснителей».[9]
— Значит, я избранный? — усмехнулся и Влад. — Только дальше там сказано: «Луки их сразят юношей и не пощадят плода чрева: глаз их не сжалится над детьми».[10]
— Удивил! — вскинул руки Трансильванец. — Нет, такого не будет. Бесчестить жен и разбивать младенцам головы тоже не понадобится. Но признайся, приятно быть избранником божьим, даже если в Бога не веришь.
— Так не Бог же меня избрал.
— Нет, всего лишь я. И врать тебе я не буду. Войну выиграем не мы — а проиграть ее нельзя. Так вот, вытянем ее на себе не мы, а пехотинец-ординар, солдат Иван из какого-ни-будь села Большие Березы. Который сейчас вшей в окопе кормит, а его жена за двоих в поле пашет. Но мы можем сделать так, чтоб он вернулся. И чтоб эти самые Большие Березы не спалили дотла вместе с жителями. Вот что я тебе предлагаю, а не должность в войске ангельском.
— Думай, — сказал Трансильванец, прощаясь, — завтра я приду за ответом.
— Мою выписку потому задержали?
Трансильванец расхохотался:
— Ты, Воронцов, всем хорош, только вот почему-то считаешь себя центром вселенной. Все что творится — только ради тебя… Не знаю я, почему врач тебя тут задержал, но я ему благодарен. Думай.
Владислав не поверил. Вернувшись в палату, твердо решил: ну его, завтра в полк, и никаких… Ближе к вечеру спустился вниз и долго смотрел на карту. Флажки опять передвинулись. Змея продолжала сжимать смертельные объятия.
А за окном сияло теплое лето, прямо возле крыльца красовался куст шиповника, густо усыпанный махровыми цветами, и припозднившаяся желтая бабочка порхала от венчика к венчику.
«К черту! — повторил про себя Воронцов. — Завтра в полк. В окопы».
Но назавтра самолет унес его от черной змеи фронта глубоко в тыл.
…Во время одной из пересадок к Владу присоединились двое, которых отозвали прямо с передовой. Владислав сначала решил, что они братья, хотя сходства между новыми попутчиками было мало. Но представить их поодиночке уже после двухчасового знакомства было трудно. Впрочем, они были близки не меньше родственников — выросли в одном дворе, сидели за одной партой, были призваны в один день и ухитрились дожить до этого дня, не получив ни царапины.