Кейдж попросил разрешения побыть немного одному. Грин остался в полицейской машине, и девушка принесла ему диетическую колу.
Главный оператор сказал:
– Том, вы меняетесь местами. Пусть Кейдж ведет машину, а ты будешь из нее выходить.
– С пистолетом в руке?
– Да.
В течение нескольких минут Грин прорепетировал физические составляющие роли: сидеть, выходить из машины, прицеливаться. Он всегда искал ритм в игре. Когда движения приобретали нужный каданс, автоматически приходило и верное чувство.
Кейдж пересел за руль, нервно подергивая глазом и подняв плечи.
– Не хочешь сначала попробовать? – спросил Грин.
– Я же видел, как ты это делал. Я знаю, где надо затормозить.
– Хорошо, хорошо, давай, – сказал Грин.
Разжевывая огромную конфету, Ричи наклонился через окно к Кейджу:
– Все в порядке, Джимми?
– Все прекрасно.
– Отлично, Сейчас все получится, ребята! – Ричи ободрительно улыбнулся – за это ему платили. Но в глазах прочитывалась скука.
– Несомненно, – ухмыльнулся Джимми Кейдж.
Ричи опустился на стул рядом с первой камерой.
– Внимание! Звук! – прокричал главный оператор.
– Пошел! – ответил звукооператор.
– Камера один!
– Пошла!
– Камера два!
– Пошла!
– Ты выпил, Джим, – прошептал Грин.
– Сцена тридцатая, дубль десять.
– Ах, всего один глоточек, – ответил Кейдж.
– Мотор! – крикнул Ричи.
Джимми Кейдж нажал на газ.
Патрульная машина с визгом сорвалась с места и помчалась к «кадиллаку». Актриса стояла спиной к машине, члены банды бросились бежать – все согласно сценарию.
Полицейская машина пронеслась мимо черты на асфальте и полетела к блестящему «кадиллаку».
– Джимми! – завопил Грин.
Кейдж, казалось, ничего не слышал и продолжал держать ногу, словно сведенную судорогой, на педали газа.
Грин всем телом вжался в сиденье. Мимо промелькнули изумленные лица съемочной группы, крылья «кадиллака», Актриса, в ужасе отпрыгивающая в сторону.
И полицейская машина с ревом врезалась в ни в чем не повинный зад «кадиллака».[1]
ДЕВЯТЬ
На похоронах Роберта Й. Канта Грин был одним из самых молодых. Основная масса присутствующих – седые головы с румянами на скорректированных пластическими операциями лицах.
Джимми Кейдж знал многих из них и бесконечно пожимал руки. Царила веселая атмосфера некоего воссоединения; поблекшие звезды пятидесятых и шестидесятых, пожухнувшие от времени и калифорнийского солнца, ослабленные любовными романами, алкоголем и наркотиками, тоскующие о потерянных годах, обнимали друг друга с окаменелыми улыбками. Тонкие пальцы на хрупких запястьях трепыхались в приветствиях, дрожащие губы целовали воздух вокруг морщинистых или гладко выглаженных щек, ноги неуверенно искали равновесия, глаза, щурясь за бифокальными очками, помнили мускулистые ляжки, округлые груди и бесчисленные эрекции.
Еврея Роберта хоронили «как всех». При жизни он не был членом еврейской общины и никогда не слыл верующим, но Грин не сомневался, что Роберт хотел быть похороненным по еврейскому обычаю, с ритуалами и кадишем. В траурном зале Шейла сказала, что Кант не составил завещания. Роберт считал высокомерным организовывать собственные похороны: заботиться о предании его тела земле должны были оставшиеся в живых. Смерть была для него сугубо личной темой. «Американцы беззаботно говорят о чем угодно и таким образом все опошляют», – неоднократно замечал он, качая головой. Молчание он считал высшей добродетелью в Америке. Теперь он молчал.
Грину следовало обратиться за помощью к Роберту, когда он потерял право на владение «Пожаром». Он думал о Роберте, но так и не позвонил ему. Он не желал быть никому обязанным, даже Роберту. Другие пользовались услугами Роберта и платили ему десять процентов от своих доходов. Грин не хотел строить свои отношения с Кантом таким образом. Никаких общих дел, никаких контрактов, никаких денег. Наверно, это было правильно.
Шесть могильщиков катили алюминиевую тележку с гробом Роберта по залитым солнцем полям с ярко-зеленой травой. Возле свежевырытой могилы, среди бесчисленных надгробий в мемориальном парке «Форест Лоун», гроб сняли с тележки. Люди молча подходили к телу. Пятьсот человек безмолвно смотрели на цветы, на горку земли, которой вскоре засыплют могилу, и пытались представить, каково ему там.
Грин хотел спросить Шейлу, не упоминал ли Роберт о рецензионной работе, но не мог улучить момент, чтобы вокруг никто не подслушивал. Его благоговение перед Робертом, уже несколько минут лежащим в земле, слегка меркло на фоне прогорклого отчаяния по поводу собственного будущего.
Вдруг он почувствовал, как кто-то сильно схватил его за шею – так приветствуют друг друга подростки, – и обернулся.
Ухмыляющийся Кейдж стоял рядом с пожилым мужчиной. Грин мгновенно его узнал: Флойд Бенсон, еще одна легенда, дородный, исполненный величия человек. Седые вьющиеся волосы, темно-карие глаза с детским выражением. Шея отсутствовала – голова крепилась прямо на круглых плечах. Он радовался, как будто только что получил в подарок самокат.
– Флойд, это Том Грин. Талантливый парень. Еще наступит день, когда его наградят премией Американской академии киноискусства. И если мы будем хорошо себя вести, он упомянет наши имена в своей благодарственной речи.