Охота на жуков оставалась тут единственным развлечением, и им никто не хотел поступиться. Кроме Серёжи, разумеется.
Учёный был уверен, что раньше эти жуки умели летать, и про это даже сочиняли песни. Но говорил он об этом довольно неуверенно. Кажется, это и было его задачей – понять, летают ли эти особи или начисто потеряли такое свойство. Серёжа хотел расспросить толстяка о других подробностях, но тут за учёными пришёл конвой из двух бронемашин. Обратно никто не вернулся – ни машина с учёными, ни два бронетранспортёра. Серёжа утешал себя тем, что они, может быть, вышли через другой блокпост, а о таких вещах им не докладывали.
Через неделю, чтобы отомстить, сержант придумал посылать Серёжу на обход разделительной линии – поправлять таблички и проверять, не рвануло ли что на минных полях. Так он надеялся разлучить Серёжу с жуком, и действительно, жук, несколько раз не встретив своего спасителя на обычном месте, пропал.
Для обхода идти нужно было далеко, километров пятнадцать. В третий раз Серёжа довольно далеко от блокпоста неудачно ступил на тропе и скатился по склону вниз, подвернув ногу. Первое, что он увидел рядом, – своего жука. Жук стоял на краю разделительной линии, фырчал и нерешительно шевелил лапками. Наконец будто что-то щёлкнуло в мозгу насекомого, и он принял решение. Жук пересёк границу и приблизился. Лапками он ухватил пустую флягу и потащил её прочь.
Серёжа закрыл глаза. А когда он открыл их, то увидел, что жук тащит к нему флягу, уже полную, правда не сумев прикрутить пробку до конца. Фляга оставляла на траве мокрый след, но половина воды в ней осталась.
Серёжа сделал несколько глотков и стал ждать помощи, а жук печально кружил рядом. Сержант не скоро обнаружил пропажу, и только служебная собака взяла след. Дрищ ещё с одним солдатом вытащили пострадавшего наверх.
Жук при этом предусмотрительно спрятался.
Так Серёжа избавился от обязанности по обходу разделительной линии. Правда, в бессмысленный караул его по-прежнему посылали, и он всё так же лежал в теньке, положив на камень ещё болевшую ногу. Над ним плыли на север облака, и можно было размышлять о том, на что они похожи.
Жук копошился рядом. Теперь Серёжа соглашался, что он похож на большого ежа и фырчит так же успокаивающе. Уже было понятно, что в мыслях жука отражаются человеческие эмоции. Он был способен на помощь и дружбу. Недаром, думал Серёжа, жук выбрал именно его, чтобы быть приручённым. Нашёл единственного из всех обитателей блокпоста, который способен на дружбу. Или то, что у них, жуков, понимается под «дружбой». Сейчас он копошится рядом, роет лапками землю… Интересно, о чём он думает?
Жук в этот момент думал о том, что летом полно еды – от землероек до зайцев. Но скоро выпадет снег, и еда попрячется в норы. Поэтому зимой можно съесть этого двуногого, которого, кажется, он приручил.
(победитель дракона)
Der aber ritt schön weit von der Stadt,
und es war ein Himmel voll Lerchen über ihm[1].
Староста, не веря своим глазам, смотрел на горизонт – там приближался тонкий в начале, дальше размазанный вширь треугольник поднявшейся пыли.
А так всё хорошо складывалось, всё, казалось, предусмотрено и рассчитано – никакого соревнования. Но правила нерушимы, и нужно было трижды позвать всех, кто хотел биться с Драконом. Один раз надо было крикнуть вверх, в небо. Один раз прошептать приглашение на бой воде. И наконец, произнести его, глядя в степь – туда, откуда приближался Победитель Драконов.
А у старосты был давно продуманный верный план – и этот план сидел сейчас на скамье, глядя себе под ноги. План сплёвывал семечки, и ему было шестнадцать лет.
Староста давно хотел выдать дочь за сына мельника. И мельников сын должен был завтра идти биться с Драконом.
Того, кто пришёл вчера, он не считал за конкурента – тот был нищим, человеком воздуха. Воздух гулял по его карманам и звенел в его голове. Он добрался сюда на чихающем бензином, дребезжащем драндулете о двух колёсах, к которому был привязан воздушный змей. Всего имущества, что увидел у него староста, была зелёная труба с пороховой ракетой внутри да очки на раскосых китайских глазах.
А дочь старосты была предназначена мельнику уже тогда, когда завопила в первый раз от шлепка повивальной бабки, уже тогда, когда произнесла первое слово, когда задумчиво глядела на вращающееся колесо и бездумно слушала журчание реки.
Теперь всё рушилось – но староста ещё не хотел верить. Была ещё одна примета, и вот он услышал хриплый металлический звук – сначала тонкий, как писк комара, но нараставший с каждой минутой.
1