Водитель. Эээ.
Тетка. Пятьсот тыщ, как пятьсот рублей теперь, девяносто седьмой был, еще такие ходили. Фиолетовые. Помните хоть?
Водитель (думает о чем-то о своем). А? Да, да. Сашка. А мне вот сон приснился…
Тетка. Снегу было – все само собой светилось. Идешь на электричку и не страшно.
Водитель. Белье на веревках, Настя. Столько лет напротив жили – чего вспомнил…
Тетка (не слушая его). Я и правда с тем снеговиком здоровалась потом. А тут? Совсем не говорить по-русски тоже плохо, язык забудешь. Вот и Сашка мой не говорит. Я уже боюсь, что из-за этого языка их вокруг. Похожий, да не такой, правда?
Водитель. У них так и нет детей, живут для себя – Настя еще не седая даже. Я вот старый, по-вашему?
Тетка (оглядывая палату). Ну и медицина тут, конечно, да.
Водитель. Им сюда дорого лететь. Я звал. Говорю: повидались бы, кто знает, какая жизнь, не молодые уже, даже билеты хотел купить им обоим – отказались.
Тетка. А у вас внуки есть?
Водитель (вдруг понимая, что она его не слушала). Да.
Тетка. Вообще еще ни слова не сказал. «Мама» – ладно, какая она ему мать. Одно название. Улитка, правда, все прошлое свое за собой тащит, рефлексию свою. Но звук хоть какой-нибудь пора уже сказать? Ла-ла? Да-да?
Водитель. Сказал. Назад ехали, сказал.
Тетка. Эти говорят: откатилась. Да я не помню, наоборот, ничего. Наташка как-то сама выросла у меня. Не до того было в девяностые, депрессии какие-то лечить, синдром улитки… А? Кто сказал?
Водитель. «Пума» сказал.
Тетка закрывает глаза.
По хрустящему снегу, по протоптанной узенькой тропке, освещенной редкими фонарями, идет Тетка. Она в шубе и выглядит моложе той, что на визаран ехала, и уж точно бодрее теперешней, лежащей в больнице. На улице очень темно, она смотрит на часы, а не разберет, сколько времени. Где-то вдали гудят поезда.
Тетка. Это же надо так проспать. Все снег этот вечный, Наташка со своими уроками: полночи ковырялись.
По насыпи проносится и гудит поезд. Тетка замирает.
Тетка. Так, а этот откуда? Расписание, что ли поменяли?
Тетка ускоряет шаг, сама не зная зачем, ведь ей еще надо подниматься на насыпь, а поезд уже проносится мимо. Не останавливается на ее станции «Трофимово». Сзади, впотьмах, за завесой снега, Тетку кто-то догоняет, пищит что-то на ходу. К Тетке подбегает девочка лет десяти: куртка накинута прямо на пижаму. На голове – кроличья шапка орехом, не завязанная под подбородком. На ногах у девчонки валенки. Большие, на вырост.
Девочка (кричит). Мама!
Тетка оборачивается, немеет, вытягивает шею, потом становится ровно. Снег, желтый в свете фонаря, падает на ее раскрытые в недоумении руки. Девочка то и дело проваливается своими большими валенками в сугроб. Наконец добегает до Тетки.
Тетка. Наташа, ты? Ты куда? Куртку застегни.
Девочка. Мам, ты ругаться будешь? Нет, не будешь? Ты пообещай, нет, серьезно, а то сначала скажешь нет, потом будешь орать, как всегда. Я же не знала, что там батарейка выпала сзади. Пошла попить, на будильнике пять, а ты спишь еще…
Тетка. Чего? Так, я из-за тебя на работу опоздаю. Не мямли, что случилось?
Девочка (топчется в огромных валенках). Я тебя на два часа раньше разбудила.
Девочка начинает плакать и утирать рукавом куртки нос. Вид у нее нелепый, пижама старая, застиранная, тонкая. Девочке холодно. Коленки дрожат. Щеки от слез горячие. Тетка прижимает девочку к себе и растирает ей варежкой спину.
конец
Белград, 2023
Диксон
Пьеса
Мать.
Мальчик.
Хор.
Директор, он же Бургомистр.
Завуч, она же Сова.
Глупыш, он же замерзший полярник.
Белый медведь.
В пьесе использованы цитаты[10] из книги Валерия Альбанова «На юг, к земле Франца-Иосифа» (М.: Паулсен, 2014), эпизод «Последний день на Св. Анне», про судно, зимовавшее у Диксона в экспедиции 1912–1914 годов.
За окном школы бесится вьюга. Темно, хотя уже полдень. Это полярная ночь, на нее никто не обращает внимания, только Мальчик. Он рисует медведя в тетради для сочинений. Наверное, белого, лист-то белый, в линейку. В классе болтают и смеются, несмотря на то что урок идет. Жарко от радиаторов, воздух сухой, у Матери пушатся волосы. Прибирая пряди в пучок, она беззвучно, одними губами, ругается: «Диксон». Они с Мальчиком тут всего месяц, но самый северный порт страны уже ею осужден и приговорен. Кстати, поморские суда названы так от слова «суд», в том смысле, что не каждый корабль вернется домой из северных широт. Это Мальчик прочел на выцветших за полярный день школьных плакатах.