(Кричит.)
Не приезжай!
Развернулась я и домой шлепаю домой от НЕнотариуса, после НЕвстречи с ним. Под ногами вроде сопревшей квашеной капусты. Зеленую траву всё снегом порошит, раскопала под ним живую маргаритку. Шарахнутую. У нас в России по-мертвому зима шпарит, после черного ноября белый декабрь. И январь. И февраль. И март, и пол-апреля, чего уж там. Тут – один раз, но по-живому. Все помнят даже летом, в какой день выпал снег. Спроси – ответят.
Лето настало, лето уже в мае тут, вродемуж приходит с работы и говорит: как ты? а я, что я, живу. Говорю, соседка приходила к нам. Старушка лет восьмидесяти. Помнишь, которая все клетку лестничную подметала и цокала, когда мы проходили? Ночнушка у нее, ноги такие, все в венах, затем шлепанцы. Поверх ночнушки байковый халат. Черный, а по нему сине-зеленые цветы бегут и оторочка зеленая. Явилась ко мне, халат лишь запахнула. Торопилась, видать. Очки на носу перекошенные. Бормочет, бормочет очень быстро и челюстью между репликами клацает.
Я говорю: не понимаю. Извините.
А у самой злость такая. Бесит уже меня язык этот.
Кажется, я даже дверью чуть-чуть качнула. Могло показаться, что выпроваживаю. А она вдруг рукавами замахала, закашлялась, за горло схватилась. К себе в квартиру – шмыг – захлопнулась.
Он мне: не могло такого быть, все сербы русский понимают, и уж если бы бабке твоей приспичило, то смогла бы объясниться. И вообще, почему ты маасдам не купила, просил же? Так, вот тебе, сколько тут, да, на неделю хватит – и из кошелька вынимает. Быстро вытаскивает, вроде бросает… Они опять: светло-зеленые такие, купюры, сальные. С мужиком с залысинами. По две тысячи динар – теперь уже знаю. Чуть мятые…
У мужа всё просто. Понятно.
Пошла я на почту, отправил меня. Честно говоря, не знаю, он меня нарочно из дома отправляет или впрямь не успевает ничего. Мань (он меня так называет в шутку – когда знакомились, представилась Маней. Спроси зачем – сама не знаю). Мань, говорит. Скажешь «испорука брой»[13] и вот бумажку сунь в окно. Скажут уплатить какую пошлину, плати, деньги… (Ну, я говорила, кладет опять на стол.) А так отдадут – вообще хорошо. И ушел на работу: майка, шорты, ноутбук – жарища на улице. Ну и я тельняшку, шорты натянула и – на почту. А почта в суде. Натурально на первом этаже суда расположилось отделение, и половина посетителей именно на почту чешут, под окнами у меня паркуются, сигналят друг другу – у них, у сербов, вообще принято сигналить. Всяк хочет быть замечен. Или, лучше сказать, заметен? Может, просто показать, что живой… Поднимаюсь по ступеням суда, народ на меня глазеет, я не пойму. Охранник и вовсе не пускает даже в рамку. Тычет на мои ноги – не идеал, согласна, но загорелые, не толстые, я в России получала за них комплименты, в прошлом году, на каникулах. На работе осенью и зимой я, разумеется, длинную юбку ношу по дресс-коду. Носила. Ту деловую одежду я даже с собой не привезла…
Охранник скрещенными руками показывает эдак (Скрещивает руки над головой.): не пущу. Вот так суд, думаю, со входа осудили. Да я на почту, говорю, пошта, пост офис? Какая-то девица меня под локоток и в сторону. Русская.
Ты, говорит, до колена должна быть закрыта, а лучше в длинных штанах. Закон приняли – не видела, что ли?
Я говорю, в церковь в таких шортах ходила и без платка – никто не пикнул.
То церковь – а то суд, говорит, соображать надо.
Да мне на почту.
На почту, говорит, можно как хочешь, но раз почта в здании суда – единый дресс-код. Понимаешь?
Я не понимаю. Но спасибо.
Ну всё, говорит, я побегу.
Беги, говорю, а самой так хочется ее задержать, про церковь рассказать. Ну, тогда, отпустила меня чуть-чуть злость, пошла постояла я под дверью у старухи-соседки, а там тишина. Чего вот, думаю, звонить – сказать-то мне нечего. Пошла гулять с путеводителем по Новому Белграду. Это район так называется, раньше тут болота были, ну, раньше, когда у нас «Иронию судьбы» снимали. Теперь Новый Белград, суд, почта – все удовольствия. Топаю, а у самой на душе точно каша пригорела – и есть не будешь, и новую варить некогда уже, и выкинуть, ну вот куда горячую, прожжет еще мусорный пакет… Вонять будет… В общем, зашла в церковь. Свечи лежат как у нас, цены подписаны, о своем думаю. Дайте за сорок. Одну. А тетка говорит спокойно: едну, четырдесять. Укоряет. Понаехали, а язык выучить не удосужились. На мои шорты ей и впрямь плевать. А я давай кружить по церкви, во все пределы тыкаться – подсвечников нету. Оказалось, свечу на улице ставить надо, там такой двухэтажный металлический свечной домик. Как в поезде: кто живой – на верхнюю полку, кто уже не очень шустрый-бодрый – на нижнюю. Лучше сразу покупай полку по себе. Кто захочет с тобой в вагоне меняться? Задумалась, куда ставить, ведь соседка выглядела… Но с другой стороны, у них, как кто покинет наш грешный мир, листовку печатают и клеят на подъезд или на столб возле дома: так, мол, и так, помер такой-то, увы (по-сербски «на жалост»), плюс даты жизни и черно-белое фото. У нас только пропавших собак на столбах ищут. Вроде не было листовки. Или была, а я перестала пытаться прочесть.