Жених ко мне подходит, а может, шафер, цветок в петлице. Красивый, как бог, только ростом мне до плеча. Я коленками чуть присела, чтобы вровень как-то быть, не знаю, у меня муж высокий, вроде так правильнее, чтобы я на него снизу вверх смотрела. У него фотографии любимые те, где я снизу вверх смотрю. Раньше, когда знакомились, было не так. Там так не было.
Решила немой прикинуться. А как объяснить парню: кто я?
Жених/шафер бабку какую-то позвал: та глядит на меня, глядит, потом до щеки дотронулась. Плачет. Рука артритом битая. Рука в сумку полезла, оттуда кошелек, там фотография, какая-то малявка: стрижка горшком, правда есть что-то, нос похож, но ведь точно не я.
Не я.
Хотяяя.
Дайте еще раз посмотреть?
Не, ну похожа, все дети похожи, но точно не я. Мама жаловалась, что я не говорила долго, лет до четырех, думали, умственно отсталая. Папа удивлялся, что в тринадцать я не хотела из дома удрать и друзей у меня не было. Решили: интроверт. Когда за книжки засела, а потом пошла литературу преподавать – никто не удивился. Мама говорила, хорошо хоть школа элитная, а не идиотов учить. Так же она и про мужа сказала. Ну, почти.
На обратной стороне снимка: Милица, 1999.
Бабка показывает, что, мол, с неба падали бомбы. И пальцы так веером – взрыв. Жених-шафер звонит кому-то. Кричит: «Долазите брзо! Шта? Она е жива! Милица»[15]. Люди вокруг меня собираются, как те сербы у суда, паркуются прямо у моих ног в лосинах.
Доходит: разбомбили их, девчонка та пропала без вести.
Что-то я такое даже помню по телику у мамы крутилось. Она меня стригла еще… На газету сбрасывала черные колючие волосы.
Мы в тот год тоже воевали, с моими вшами, из садика притащила.
Качаю головой, мол, не я это, а они меня за стол, еды накладывают, ракии наливают в рюмки такие, чокани, с ними, говорят, пляши-танцуй – не расплескаешь.
Какой-то дядька усатый гитару достал, играет. Все смотрят, как я ем, стоит кусочек в рот сунуть, на тарелке новый.
А я, когда нервничаю, ем.
Невеста аж забыла фату пришпилить – плачет-стоит, за спинку стула моего держится. Чем-то на меня похожа. Наверное, младшая сестра той, этой, Милицы. Красивое имя, произносят как Мылыца – скорее уменьшительно-ласкательное от мыла, чем от милиции. Папа говорит, моя милиция меня бережет, сначала поймает, потом стережет.
Пришел ведущий, на сцену влез: мол, начинаем, начинаем. А его никто не слушает. Невеста побежала, что-то такое в микрофон всхлипывает. Вроде она только родилась, а я уже погибла.
Точнее не я.
Не я погибла.
Не я.
Погибла.
Милица.
А ведь знай я язык – могла бы стать Милицей. Жизнь повернуть.
Оглядываю свою новую семью – они такие красивые: женщины с прическами, мужчины надушенные, воротники белые, ботинки начищенные. То и дело меня дергают, мою правую руку с кольцом показывают друг другу, кивают, мол, молодец, Милица, в девках-то не осталась. Фотографии какие-то под нос суют на экранах телефонов, газетные, мягкие от времени вырезки из чьей-то сумки вытащили, детей подводят в розовых платьицах и игрушечных пиджачках. Дети меня целуют.
Щека становится влажной, горячей.
Появилась она.
Я ее сразу узнала.
И она поняла, это не я.
Мама…
Не моя. Моя в России, говорит: если мы с отцом уедем, кто ж в стране останется?
Мама Милицы. Все еще носит черное. Даже на свадьбу младшей, как ее, я забыла от волнения. Я похолодела, запахла липким, кислым, душным. Гребаная спортивная одежда отводит пот…
У нее, у этой мамы, длинные серьги,
у моей – копеечные по два липовых листочка золотых, на каждый день, вросли уже в мочки, наверное.
У нее, у этой мамы, кожа пятнистая, как бывает у рыжих,
у моей – розоватая.
У нее, у этой мамы, седая прядь одна, зачесана назад,
моя всю голову осветляет, чтобы седины не видно.
И все-таки похожи.
Она еще с порога так же качает головой. Самой жалко, что я не та.
Но она столько лет ждала не для того, чтобы обознаться.
Невеста рыдает, но не обо мне, не о Милице, не о матери, о своем. Черная тушь мутными ручьями сползает к ее подбородку, две подруги уводят ее умыться.
Все невесты плачут на свадьбах. Я не плакала, мы просто поставили подписи в русском консульстве (Делиградска, 32, по будням с восьми до пяти, строго по записи – вдруг вам пригодится), окольцевались – и вродемуж на работу уехал. Дела.
Старуха-гостья скорее убирает фотографию, будто я могу ее украсть.
Те, что подводили детей, прячут их за спины, будто у меня с собой бомба.