– Вот вам вся социалистическая программа, в чистом виде, – усмехнулся Крыжов, поймав взгляд Эраста Петровича. – Дайте срок. Россию-матушку так снизу тряханет – с ног на голову встанет.
Но Фандорин повернулся посмотреть не на Льва Сократовича, а на Масу.
Японец держался в сторонке, сказку не слушал, а с важным видом разглядывал горшок с фикусом, горделиво поставленный под образа. Эраст Петрович с невольным раздражением заметил, что краснощекая Манефа переместилась поближе к японцу и таращится на него во все глаза, да еще углом платка рот прикрыла.
Все-таки в успехе, который Маса имел у слабого пола, было что-то мистическое.
– А вы, дядечка, кто? – боязливо спросила Манефа. – Чего это вы все глаза жмурите? И вошли – лба не перекрестили.
Азиат даже не взглянул в ее сторону, лишь задумчиво нахмурил брови.
– Может, вы – бес, в соблазн нам присланы? – все больше робела девушка. – Во знамение последних времен?
Тут он искоса посмотрел на нее и как бы нехотя обронил:
– В собразн. Да.
Манефа мелко закрестилась.
– А я не соблазнюся. Лучше домой пойду, святой иконе помолюся.
Что, съел? – мысленно позлорадствовал Эраст Петрович.
Преждевременно.
– От собразна прятаться грех. Нетестно, – строго сказал Маса. – Выдерзять надо.
– Как это «выдержать»? – У девушки округлились глаза. – А коли плоть не сдюжит? Бесу, известно, большая сила дана.
Японец внимательно осмотрел ее сверху донизу.
– Проть – это нитево. Гравное – дусей не поддаться, от старой веры не отойти. – Он перекрестился двумя перстами. – Дусей крепка?
– Душой – да, – тихо ответила бедная жертва.
И не стала противиться, когда Маса взял ее за руку и, пользуясь тем, что все слушают сказку, потихоньку увел из избы.
Можно было, конечно, вмешаться и испортить коту масленицу, но Эраст Петрович делать этого не стал. Во-первых, это выглядело бы мелочной мстительностью. А во-вторых, все равно занять Масу нечем. Дел никаких не было, только дожидаться, когда вернется Одинцов.
Посетовав на общий кризис морали, который, судя по Манефиному поведению, затронул даже самые нравственно стойкие народные массы, Фандорин вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха – в избе от многолюдства было хоть топор вешай.
У крыльца заметил гурьбу ребятишек, собравшихся вокруг девочки-поводырки. Та опять что-то рассказывала – похоже, страшную сказку: голос замогильный, глаза вытаращены, а руки растопырены, будто клешни. Дети только поойкивали.
– …Ходит – топочет – башкою ворочет, – разобрал Эраст Петрович и улыбнулся. Достойная ученица подрастала у матери Кириллы – с собственной аудиторией.
Одна конопатая девчушка, с красными варежками, подвешенными через шею на тесемке, чтоб не обронить, оглянулась на взрослого, шмыгнула носом. Лет ей было восемь-девять, в разинутом рту зубы торчали через один – еще не выросли.
– Шторожко! – звонко крикнула она, произнося «ш» вместо «с».
Все дети затихли, обернувшись на чужого.
Выражение лиц было одинаковое: напуганное и в то же время восторженное. Воспользовавшись паузой, Полкашка сунула в рот леденец – надо полагать, гонорар за сказку.
– Ну чаво вылупилша? – сердито сказала щербатая. – Иди куды шел.
– Иду-иду. Только сопли подбери, – засмеялся Фандорин и вытер девчонке нос ее же красной варежкой.
Вышел на середину, посмотрел в небо и замер. Такие яркие звезды и в таком количестве он прежде видел лишь в полуденных морях. Но здесь, подсвеченное белизной снега, небо было не беспросветно черным, как на юге, а отливающим голубизной. Небо в этих краях живее и теплее земли, поеживаясь от холода, подумал Фандорин.
Как там урядник – один, в темном лесу? Упустит юродивого – беда.
Еще сам бы не пропал…
Ульян вернулся заполночь, усталый, злой, весь покрытый инеем.
Матерно, не по-раскольничьи ругаясь, рассказал, что шел по следу Лаврентия до лесного озера, а там налетел лиходуй — так в здешних местах называют короткую, но буйную метель, вроде шквала на море. Залепило глаза, закрутило. Десяти минут не мело, а всю лыжню засыпало. Куда идти, непонятно. Порыскал-порыскал, да разве в темноте углядишь?
– Ушел, пес! То ли вправду в Богомилово, как деревенским сказал. То ли вверх, на Лосьму. А может, в Данилов Скит повернул, там кликуш полно. Им хоть в землю, хоть в огонь.
– Почему к-кликуш? – быстро спросил Фандорин, натягивая шубу.
На ночлег всех разместили кого куда. Эраст Петрович ложиться не собирался, потому остался в конюшне, при лошадях. Кириллу как почетную гостью приютил староста. Прочих приезжих разобрали по крестьянским домам.
– В скиту вдовицы-старушки спасаются, век доживают. С утра до вечера молятся, свечки жгут. Самая публика для Лаврентия.
– Что в Лосьме? – уже на ходу продолжал выяснять Фандорин. Остановился у сенного сарая, свистнул.
– Возчики живут. От Архангельска до Ярославля ходят. Народец тертый… Да что вы на месте-то не стоите? И так с ног валюся, – осерчал урядник.
Сверху высунулась круглая голова Масы, из-за уха торчала соломинка.
– Хаяку. Дэру дзо![28] – приказал ему Эраст Петрович. – А что в Богомилово?
Недовольно ворча и кряхтя, однако и не подумав перечить, японец стал спускаться по приставной лестнице.
– Большая деревня, богатая. На реке стоит. Писчики там. Книги старинные переписывают – тетради с молитвами, жития… Куда вы меня тащите?
Фандорин подтолкнул его к конюшне.
– Выводи, з-запрягай. Едем.
– Куда?
– В Богомилово. Далеко до него?
– По реке сорок верст.
– Тем б-более.
– А почем вы знаете, что он в Богомилово пошел?
– Старушек живьем в могилу не загонишь, не та аудитория. Это раз, – наскоро объяснил Эраст Петрович, помогая надевать на коня упряжь. – С возчиками пропаганда самозакопания тоже не пройдет. Это два. А книгописцы – то, что ему нужно. Сидят на одном месте, вся жизнь в с-старине. Да и про предсмертную записку забывать не будем. «А вашим новым законам повиноваться никогда не можем, но желаем паче за Христа умерети». Помнишь? Это три. В Богомилово! Скорей!
Но очень уж скоро не получилось. Одинцовский конь, накануне пробивавший путь первым, ободрал бабки, и троих седоков ему было не увезти.
Пошли будить Крыжова. Тот сначала и слушать не хотел, говорил, что ночью будет метель, до Богомилова все одно не доехать. В том же доме, где ночевал Лев Сократович, разместился и Евпатьев со своим кучером. Проснулся, принял участие в дискуссии. Никифор Андронович твердо объявил, что поедет и что нужно поднимать земского статистика – Кохановский не захочет отстать. Да и психиатра бросать в Мазилове нельзя, обидится.
В общем, отправились по домам опрашивать всех. Крыжов агитировал подождать до утра, Евпатьев убеждал, что метели бояться нечего, в крайнем случае можно будет укрыться в лесу.
На все эти хождения было потрачено не меньше часа, но в конце концов в дорогу засобирались все, даже благочинный с дьяконом. Кириллу с девочкой будить не хотели, но в доме старосты горел свет, там все одно не спали, поэтому Никифор Андронович заглянул, спросил.