Взобравшись на козлы, чтоб обзор был получше, Фандорин разглядывал поселение, неуютно расположенное на склоне пологого холма.
Кучер поморщился и от Сплитстоуна отвернулся, всем видом показывая, что считает ниже своего достоинства смотреть на столь убогое зрелище.
А Маса изрек:
– У нас в России про такую дыру даже не сказали бы «село», раз церкви нет.
Церкви, в самом деле, не было, лишь какая-то облезлая башенка с колоколом, однако без креста на шпиле. Может, сигнальная?
– Когда-то здесь, наверное, жило много людей, – продолжил делиться наблюдениями японец, показывая на обширное кладбище, утыканное покосившимися камнями. – Но большинство поумирали.
Эраст Петрович спросил у кучера:
– Очевидно, Сплитстоун знавал лучшие времена?
– Сомневаюсь, сэр. Лучших времен здесь никогда не было, и вряд ли они настанут, – брезгливо ответил тот и сплюнул. – Одно слово: город пастухов.
У въезда красовался огромный, изрешеченный пулями щит:
Вечное бахвальство – вот черта, которую Фандорин находил в американцах наиболее утомительной. Все у них непременно most, greatest или, на худой конец, просто great. Будто сами хотят убедить себя в собственном величии.
Единственная улочка Сплитстоуна, разумеется, называлась «Бродвей» и начиналась с той самой конторы маршала, о которой упоминалось в объявлении.
Порядок есть порядок. Фандорин зашел в убогий сарайчик и сдал блюстителю закона, плюгавому старикашке с багровым носом, свой «герсталь». Маршал револьвер взял и даже накалякал неразборчивую расписку, но почему-то выглядел ужасно удивленным.
Причина этой странной реакции объяснилась незамедлительно. Каждый встречный, кого Эраст Петрович видел из окна кареты, был при кобуре, даже подростки. На крыльце лавки с вывеской «ГЕНЕРАЛЬНЫЙ МАГАЗИН МЕЛВИНА СКОТТА», положив ноги на перила, сидел человек с погасшей сигарой во рту – так у него револьверов было даже два, непонятно зачем. Из-под низко надвинутой шляпы поблескивали глаза, смотревшие прямо на чужака.
Впрочем, в желающих полюбоваться шикарным экипажем нехватки не было. Мужчины в широкополых шляпах и сапогах со шпорами провожали карету взглядами. Многие пялились из окон. Замысел мистера Стара явно удался: его представителя встречали по одежке. Но молча – зеваки не произносили ни слова, лишь сосредоточенно работали челюстями, время от времени сплевывая коричневую табачную слюну.
Кучер остановил першеронов посередине городка, между двумя самыми большими зданиями – тоже деревянными, но с некоторой претензией на декоративность. То, что слева («Салун Голова Индейца»), было украшено колоннами и балкончиками, а расположенное справа («Ресторан, Салун и Гостиница Грейт-Вестерн») брало многоцветьем – на фасаде развевалось целых четыре звездно-полосатых знамени плюс большущий флаг штата Вайоминг: белый бизон на синем поле.
Памятуя о слове, данном красной жемчужине прерий, Фандорин велел Масе нести чемоданы направо. Кучер попрощался, кое-как развернул свой громоздкий экипаж, чуть не своротив террасу одного из салунов, и величественно укатил прочь из жалкого «города пастухов».
Фандорин хотел вслед за камердинером подняться на крыльцо «Грейт-Вестерна», но сзади вдруг послышалось:
– Эраст Петрович? Господин Фандорин?
На ступеньках «Головы индейца» стоял пожилой мужчина с неряшливой жидковатой бородой. Он смотрел на приезжего с умильной улыбкой. Даже если бы этот человек не заговорил по-русски, в его национальной принадлежности не могло возникнуть ни малейших сомнений. Из-под бесформенной белой панамы, в каких обычно гуляют ялтинские отдыхающие, свисали по-мужицки стриженные волосы; толстовка подпоясана узорным ремешком; плисовые штаны заправлены в яловые сапоги бутылками – американцы таких производить не умеют.
Фандорин слегка поклонился, и незнакомец заулыбался еще приветливей.
– Добро пожаловать в наши Палестины! Луков, Кузьма Кузьмич. Председатель общины «Луч света».
Соотечественник просеменил через дорогу и сунул белую, удивительно мягкую для фермера руку.
– Сердечнейшее рад! Так ждали, так ждали! Приехал сюда в волость забрать из бакалейки деливери, а на телеграфе кейбл от драгоценного Маврикия Христофоровича. С утра вас дожидаюсь. Уж и ланч в ресторации заказал, самый обильный, с вином – в знак гостеприимства. – Он широким жестом показал на «Голову индейца». – Милости прошу откушать, с дорожки. Три смены блюд, и даже с вином!
Когда Фандорин попробовал уклониться от «самого обильного ланча», Кузьма Кузьмич заволновался:
– Ну как же, как же! Это не по-нашему будет, не по-русски! Я и деньги вперед заплатил, из общественных средств – правление санкционировало, ради дорогого гостя. Фул-корс, три смены блюд! С вином!
Он особенно напирал на вино, очевидно, полагая, что все частные детективы падки на выпивку. А может быть, обед с вином был для коммуны нешуточной тратой. Это последнее соображение стало для Эраста Петровича решающим.
– Премного б-благодарен, – сказал он и последовал за Луковым в «Голову индейца», тем самым отрекшись и от данного слова, и от чудесного японского обеда (рисовые колобки, маринованные овощи, зеленый чай), который Маса теперь слопает в одиночку.
– А что ж вам на хоутел тратиться? – ворковал председатель, забегая вперед и открывая половинку двери. – У нас бы в долине и остановились.
– Здесь т-телеграф, – коротко объяснил Фандорин, осматривая «ресторацию».
Заведение относилось к разряду самых невзыскательных. В России его назвали бы даже не трактиром, а кабаком или пивной, поскольку главное место здесь занимала длинная стойка с бутылками и стаканами.
Несколько некрашеных столов с грубыми стульями. Пол покрыт опилками. На стене висит большое зеркало, но разбитое: ровно посередине дырка. Из украшений лишь свисающие с потолка связки луковиц и сушеных перцев, да прямо над стойкой, на отдельной полочке какая-то пыльная банка, в которой плавает потрепанный и почерневший кочан маринованной капусты.
Правда, сбоку, за раздвинутой плюшевой портьерой, виднелась чуть более нарядная комнатка с табличкой «Для леди» – очевидно, та самая, о которой рассказывала Эшлин Каллиган.
В салуне было почти пусто. Только за одним из столов сидела и резалась в карты небольшая компания: двое мужчин, одетых попросту – в клетчатые рубахи и деревенские шляпы, и еще двое городского вида. Очевидно, клетчатые были местными, оба при оружии. У одного из сюртучников, когда он откинулся назад, подмышкой тоже обрисовался красноречивый холмик.
– Сомнительные господа, – прошептал Кузьма Кузьмич, косясь на играющих.
А Фандорин в ту сторону больше не смотрел – и так увидел достаточно.
– «Сомнительными» можно назвать тех, кто вызывает с-сомнение, – сказал он, садясь к накрытому скатертью столу, посередине которого красовалась пузатая бутылка, но только не вина, а виски. – Здесь же все совершенно ясно. Вон те двое в манишках, которые называют друг друга «сэр» и делают вид, будто только что познакомились, шулера. А судя по тому, что оба вооружены, еще и б-бретеры. Видите, один выиграл кучу монет, а второму вроде как не везет? Местным же отведена роль б-бакланов. Пускай их. Не наше дело. Рассказывайте, что там у вас в долине происходит.
– Нехорошо, сначала покушать надо. – Луков обернулся к стойке и замахал. – Плиз, мистер! Окей! Сейчас супчик принесут, кукурузный. Потом трехфунтовую отбивную. А на сладкое пирог с патокой. Вы вино-то пейте, пейте. Вот я вам налью.
Эраст Петрович из вежливости съел ложку неаппетитной похлебки, поковырял жесткий бифштекс, кусок пирога разрезал пополам и отодвинул в сторону. Виски поднес к губам, поставил обратно. Пойло, которым угостил его кочегар на паровозе, по сравнению с этим напитком было просто «Дом-Периньоном».
17
Сплитстоун. Самый мирный город на Равнинах. Сдавать огнестрельное оружие в контору маршала