От края ущелья начиналась дорога, даже две: вправо вела кирпичная, влево грунтовая, но зато любовно обсаженная березками. Проехали по ней с четверть часа, и показалась деревянная арка с фанерными буквами:
– По какому случаю? – насторожился Эраст Петрович, показывая на цветочные гирлянды и российские флаги, украшавшие сие архитектурное сооружение.
Он испугался, не затеяли ли коммунары в честь предполагаемого избавителя какую-нибудь торжественную встречу.
Слава Богу, нет.
– Так ведь праздник сегодня. – Кузьма Кузьмич сделал приглашающий жест. – В знаменательный день осчастливить изволили. По нашему русскому стилю нынче 26 августа, День Бородина. Будет пир, песни с танцами. А как же иначе? Триумф русского оружия.
И действительно, ветерок донес издали звуки музыки: труб, гармоники, скрипки. Кажется, исполнялся марш Преображенского полка – неожиданный репертуар для эмигрантов и непротивленцев.
Председатель вел гостей мимо нарядных домов-близнецов, гордо рассказывая:
– Тут у нас детский огород, где малюток воспитывают. Все деточки вместе, как редисочки на грядке, потому и огород. Семейной тирании нет, полное равенство. Сколько взрослых – столько и родителей. Вон там школа, у нас мальчики и девочки вместе учатся. Тут правление. Два общежития для мужчин.
Из-за большого здания с вывеской «Дом досуга» раздалось пение. Хор, в котором можно было различить мужские, женские и детские голоса, очень стройно выводил «Дубинушку».
– Наши все на майдане, празднуют, – объяснил председатель. – Милости прошу. То-то радости будет!
Маса остался расседлывать, а Эраст Петрович последовал за Луковым.
На маленькой площади, за составленными покоем столами сидело несколько десятков людей, на первый взгляд – обычных русских крестьян, разве что принарядившихся ради торжественного случая. Бабы в белых и цветных платках, мужики бородаты и стрижены под скобку. Однако при более внимательном рассмотрении крестьяне оказались странноватыми. Многие в очках или пенсне, да и лица преобладали тонкие, непростодушные – признак, по которому на Руси безошибочно отличают интеллигента, даже если он наденет лапти и поддевку.
Песня оборвалась на лихом «ухнем!», все оборотились к председателю и незнакомцу в грязном костюме и ковбойской шляпе.
– Вот, братья и сестры! Любите, жалуйте! Эраст Петрович Фандорин, наш, русский. Благодетель Маврикий Христофорович прислал, нам в защиту и охранение. Присаживайтесь, дорогой гостюшка, к столу. Покушайте с дороги, отдохните. Евдокеюшка о вас позаботится.
Проворная, переваливающаяся с боку на бок горбунья (судя по имени, та самая, что наработала много, как их, работочасов) усадила Фандорина в середину центрального стола и быстро наложила на тарелку пирожков, квашеной капусты, пельменей, поставила кружку кваса. За годы жизни в изгнании Эраст Петрович отвык от всех этих чудесных кушаний и едва дождался, пока Евдокия сольет ему на руки воды из кувшина. Вытерся льняным расшитым петухами полотенцем, и тогда уж воздал должное столу.
Тут был и поросенок с хреном, и холодец, и холодные зеленые щи, да приготовлено не хуже, чем в приснопамятном тестовском трактире.
Рядом сел Маса, усмотрел в стороне корзинку со своими любимыми маковыми бубликами, придвинул к себе и слопал сразу штук десять, после чего откинулся назад и принялся стрелять глазками по лицам женщин.
Их было гораздо меньше, чем мужчин. Старшим лет, наверное, по пятьдесят, но были и совсем юные.
– Нааа, как хороша! – сказал камердинер по-японски.
Молоденькую девушку в красном платке Эраст Петрович приметил еще раньше Масы. Трудно было не остановить на ней взгляд. Свежее, оживленное лицо, заливистый смех, сияющие черные глаза – среди постных коммунарок красотка смотрелась, как яркий цветок на блеклой траве. Слева от нее сидел Луков.
Звонким, далеко разносящимся голосом прелестница воскликнула:
– Ой, Кузьма, ты не знаешь, что со мной сегодня случилось! Ужас!
Все обитатели общины, вне зависимости от возраста, обращались друг к другу по-семейному, на «ты» – это Фандорин уже заметил и потому не удивился. Поразительно было другое. – реакция Кузьмы Кузьмича. Он ахнул, схватился за сердце.
– Что такое, Настюшка?! Ты меня не пугай!
Без притворства вскрикнул, искренне.
Румяная Настюшка, смеясь, обернулась к остальным соседям (вокруг нее сидели одни мужчины):
– Я вам уже тысячу раз рассказывала. Ничего?
Те в один голос стали уверять ее, что с удовольствием послушают историю снова. Еще бы! Таким голоском, да с этаким личиком она могла бы хоть таблицу умножения декламировать – восхищение, противоположного пола было бы обеспечено.
– Я снова их видела, Черных Платков!
– Да что ты?! – по-бабьи всплеснул руками Луков, – Как?! Где?! Они тебе ничего не сделали?!
– Не перебивай. – Девушка капризно шлепнула председателя по руке. – Ходила я утром к ручью цветы собирать. Вдруг будто мороз по спине. Обернулась, а на меня с той стороны, из кустов, смотрят! Двое! И лица черные! Как я оттуда припустила! До самой деревни без памяти бежала, даже туфельку одну потеряла, сафьяновую, ты в прошлый раз из волости привез. Спасибо Мишеньке, он потом не побоялся, нашел.
Не отнимая пальчиков от руки Кузьмы Кузьмича, она погладила по плечу молодого парня, что сидел справа, сама же смотрела в другую сторону.
– Это она на меня, – шепнул Маса, поворачиваясь к красавице профилем, чтобы она могла как следует им полюбоваться.
Не на тебя, а на меня, хотел сказать Эраст Петрович, но промолчал.
– Ишь, цветочки она утром собирала, – прошипела сидевшая неподалеку женщина. – Мы все в поле работали, а Настька, значит, прохлаждалась.
Пожилой коммунар в допотопном мундире с погонами прапорщика и медалью «За покорение Чечни и Дагестана», поднялся провозгласить тост.
– Дорогие товарищи! Сегодня, в 82-ую годовщину Бородинской баталии, я хочу поднять этот бокал медовухи во славу русского оружия! Американцы никогда никого не побеждали, кроме несчастных мексикашек, а мы одолели самого Наполеона! За нашу великую отчизну!
И он завел дребезжащим голосом: «Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый росс!»
Многие с чувством подхватили, но не все.
Например, горбунья, не присаживавшаяся ни на минуту и все следившая, чтобы у Эраста Петровича и Масы не пустели тарелки, петь не стала, а довольно ехидно обронила:
– Бородино давно было. Пора бы уже кого-нибудь еще победить, а то неудобно как-то.
Любительница Чехова, вспомнил Фандорин, поглядев на ее умное, тонкогубое лицо.
– П-позвольте, а как же турецкая кампания?
– Одолел кривой слепого, да сам без глазу остался.
Эраст Петрович и сам был того же мнения по поводу балканской войны, так что возражать не стал.
– Вы кушайте, кушайте, – потчевала его Евдокия. – Все блюда моего приготовления. Я здесь вроде Оливье. Читала, есть в Москве такой знаменитый ресторан. Вкусно там готовят?
– Когда-то было вкусно. Но в последние годы туда ездят не столько поесть, сколько… – Эраст Петрович замялся, подбирая слово. – Повеселиться. Там нынче наверху интимные кабинеты.
– Неплохое сочетание, – засмеялась Евдокия, очевидно, не склонная к жеманству. – Мужчин приваживают оперением, а удерживают кормом. Я это всегда знала, потому и кухарничать обучилась. Пока Настя наша в возраст не вошла, – тут она кивнула на красавицу в красном платке, – у меня больше всех мужей было.
Здесь разговор, принявший интересное направление, прервался, потому что к Фандорину подсела толстая дама в расшитой крестьянской рубахе и пенсне.
– Вы-то сами с какого штата пожаловали? – спросила она, не очень убедительно изображая простонародную манеру речи.
– Я из Бостона.
– И что там, много наших?
– Русских? Почти никого.
– Среди американцев, значит, живете? – жалеющее вздохнула она. – А уехали давно?
– Четвертый год. Однако в Россию время от времени наведываюсь.