Толстуха оживилась.
– Что там, совсем кошмар? Голод, нищета?
Состояние дел на родине Эраст Петрович оценивал пессимистично, но радовать собеседницу не захотелось.
– Отчего же. Газеты пишут, что промышленность растет, рубль к-крепнет. Нищета остается, но с голодом покончено.
– И вы верите? Это пропаганда, – пренебрежительно скривилась дама. – Разве в России простые крестьяне вроде нас могут позволить себе такое угощение? – Она обвела рукой стол и убежденно закончила. – Там ад, а у нас рай. Причем построенный вот этими руками.
Продемонстрировав Эрасту Петровичу и Mасе свои пухлые персты, матрона гордо удалилась.
– Канодзе мо варуку най на,[20] – поцокал ей вслед японец.
– Ваш китаец сказал, что она дура? – Евдокия улыбнулась. – Конечно, Липочка не семи пядей во лбу, но она говорит правду. У нас и вправду рай. Особенно для таких, как я.
Маса вздохнул.
– Я японец.
А Фандорин переспросил:
– Д-для таких, как вы? Что вы имеете в виду, Евдокия… простите, не знаю отчества.
– Просто Даша. Мы живем без церемоний… Экий вы рыцарь. Будто не поняли. Я имею в виду свой горб. – Задрав несоразмерно длинную руку, она похлопала себя по спине и без горечи рассмеялась. – Я ведь не то что остальные девочки и мальчики, я сюда ехала не за равенством и братством. А за женским счастьем, и не прогадала. Дома у меня не было бы ни семьи, ни дела. Единственное – в монастырь идти. Но без веры в Бога это как-то подловато. Зато здесь у меня несколько мужей, и детей родила, четверых. Сначала-то мужчины ко мне из человеколюбия ходили. Потому что на острове справедливости не должно быть обиженных. А потом прижились, да так и остались. Кормлю я вкусно, умею слушать, когда надо – утешу. Для мужчин ничего главнее нету.
– И все в вашей здешней жизни б-безоблачно?
Эраст Петрович искоса взглянул на заливающуюся хохотом Настю.
Отлично его поняв, Даша ответила:
– Вы про Настеньку? Красивая девочка. И умненькая. Сообразила, что с такой внешностью можно и не работать. Половина мужчин по ней с ума сходят, особенно кто постарше, вроде Кузьмы. Двух мужей у меня переманила, но трое все-таки остались. Да и те двое вернутся, я уверена. Эта волшебная бабочка надолго у нас не задержится. Томится она, скучает. Хочет в большой полет сорваться, да пока не решается. Страшно это, когда ничего в жизни не видел кроме Долины Мечты.
Ему понравилось, как она говорит – беззлобно, спокойно.
– Хотя, если так дальше пойдет, скоро никого из нас здесь не будет, – печально прибавила горбунья. – Разобьют нам мечту злые люди в черных намордниках…
О деле говорили в правлении, после трапезы. Кроме председателя в беседе участвовали еще двое старших членов товарищества: давешний прапорщик и сухонький человек в синих очках, который сразу же сообщил, что повредил зрение, когда сидел за убеждения в темном каземате.
Ничего нового от этой троицы Фандорин не услышал, лишь причитания и жалобы на судьбу. Правда, помощь была обещана любая – кроме участия в насильственных действиях.
Затем состоялся опрос свидетелей. Увы, почти безрезультатный.
Настя ничего к своему рассказу прибавить не могла.
Харитоша, пастух расстрелянного овечьего стада, мало что успел разглядеть. Видел несколько всадников с черными повязками или платками на лицах. Они кричали что-то неразборчивое, палили во все стороны. Он испугался и побежал. Даже на самый простой вопрос (не виднелись ли у разбойников из-под платков бороды) паренек ответить затруднился.
Эраст Петрович наведался на место побоища – в одиночестве, потому что никто из коммунаров идти за рубеж, помеченный палкой с черепом, не согласился. На лугу там и сям грязно-серыми кучками валялись трупы овец, над ними вились тучи мух. Зажимая нос от ужасного запаха, Фандорин выковырял несколько пуль, застрявших в деревьях. Пули как пули – винтовочные, карабинные, револьверные. Что ж, во всяком случае история с нападением не выдумка.
Потом осмотрел оба черепа. Тоже ничего полезного не обнаружил. Первый с пулевым отверстием в теменной области. Кто-то выстрелил сзади и сверху, с очень небольшого расстояния. Очевидно, из засады – с дерева или с небольшой скалы. Произошло это лет пятнадцать, а то и двадцать назад. Второй череп еще старше. Без повреждений, только сверху след ножа. Наверное, снимали скальп и нажали сильнее нужного.
Тут на горных тропах, вероятно, человеческих костей полным-полно, еще с индейских времен.
На территории, которая раньше принадлежала коммуне, а теперь была аннексирована Черными Платками, обнаружилось множество конских следов. Однако далеко они Эраста Петровича не увели – лишь до скал, где на голом камне подковы не отпечатывались. Чтобы идти по такому следу, нужно обладать особыми навыками, которых у городского человека Фандорина не было.
В деревню он вернулся уже в темноте. Коммунары стояли плотной кучкой, ждали, что расскажет специалист.
Но Эраст Петрович ничего рассказывать не стал. Велел Масе запрягать и молча сел в седло.
– Куда вы на ночь глядя? – не выдержал Кузьма Кузьмич.
– Съезжу п-прогуляюсь. Проверю версию номер один.
Версия номер один пока была единственной. И, по разумению Эраста Петровича, самой логичной.
В замкнутом пространстве существуют двое соседей, которые находятся в столь скверных отношениях, что отгородились друг от друга забором. Коммунары люди мирные, покладистые, зато беглые мормоны, судя по рассказам, публика боевая, задиристая, непримиримая. С чужаками не церемонятся, отлично умеют обращаться с оружием.
О селестианцах удалось выяснить следующее.
Апостол Мороний и шесть его братьев покинули штат Юта, давний оплот своей ветхозаветной религии, когда отцы мормонской церкви дрогнули под давлением властей и начали подумывать, не отречься ли общине от многоженства. В 1890 году четвертый президент церкви Уилфорд Вудрафф издал манифест, запрещавший мормонам иметь больше одной жены, и селестианцы окончательно прервали все отношения с былыми единоверцами.
Их сообщество еще больше отделено от внешнего мира, чем община «Луч света». На свою территорию они никого не пускают. Кузьма Кузьмич по дороге рассказывал, что Мороний предложил сплитстоунскому «исправнику» выбор: попробует сунуться – пристрелят на месте; будет держаться на расстоянии – сто долларов ежемесячно. Поскольку это было ровно вдвое больше его жалованья, маршал охотно согласился (чего еще ждать от этого красноносого героя?). Объявил, что вопрос о юрисдикции Дрим-вэлли спорен. Может быть, долина вообще не относится к территории его округа. До тех пор, пока этот казус не будет решен компетентными инстанциями, ему тут делать нечего. Заодно снял с себя всякую ответственность за происходящее и на русской половине, что очень пригодилось ему в дальнейшем, когда там появилась банда.
Таким образом никто селестианцев не трогает, никто не мешает им жить по их обычаям.
Каждый из братьев имеет по нескольку жен, а у старшего их чуть ли не целая дюжина. В семьях по десять-двадцать детей. У взрослого населения пропорция мужчин и женщин поддерживается за счет того, что по достижении совершеннолетия право остаться дома получает лишь первородный сын. Его женят, обычно сразу на двух невестах – двоюродных сестрах. Прочие сыновья «отправляются в мир» и могут вернуться, лишь если приведут с собой по меньшей мере двух новообращенных девушек, так называемых «голубиц».
Селестианцы богаты. Книг кроме Ветхого Завета не признают никаких. Трудолюбивы. Очень суеверны. Отличные наездники. Носят особые шляпы с высокой конической тульей, чтобы помыслы устремлялись вверх, к Небу. Мужчины бреют только усы, а волосы на подбородке не трогают, ибо в них вся святость.
Потому-то Эраст Петрович и спросил бестолкового Харитошу, не торчали ли у разбойников из-под повязок бороды.
У селестианцев русские наверняка как кость в горле. Если коммуна уберется из Дрим-вэлли, долина превратится в абсолютно замкнутый анклав, где сектантам будет полное раздолье.